Страница 14 из 187
4 БРЕННЕН
Я лишь отчасти уверен, что не иду на собственную казнь, хотя не могу представить, в чем мог бы заключаться мой проступок. Не то чтобы Каллех, Иссекающая, нуждалась в причине. Если она или ее сестры, Ткачиха и Измерительница, увидели в моей нити что-то такое, что им не понравилось, я считай что мертв.
Некоторое утешение приносит лишь то, что дарующий предупреждение об опасности дар в виде ветви на внутренней стороне бицепса не обжигал жаром. И все же по спине пробегает дрожь, когда я приближаююсь к огромным арочным дверям коттеджа Иссекающей. Так она его называет, но это самый настоящий замок — «коттедж» настолько велик, что в нем смог бы разместиться каждый житель в радиусе тысячи полетов стрелы.
Предо мной возвышаются узорчатые черные двери, высотой по меньшей мере футов тридцать и такие тяжелые, что на открывание каждой уходит по четыре защитника. Я откашливаюсь и расправляю плечи, даже не пытаясь вглядываться в лица товарищей-стражей, когда те склоняют головы и отступают назад. Было бы бессмысленно искать какой-то смысл в их выражении лиц. Они знают о причинах моего вызова не больше моего.
Сила, которую я чувствую при отворении дверей, обрушивается на меня подобно мрачному ветру. Мое сердце вздрагивает, а кожа покрывается мурашками; это могущество лишь нарастает, когда я вхожу в освещенную факелами залу, где с потолка свисают тысячи мерцающих нитей, а их магия живет и дышит. Давящая тяжесть столь велика, что я падаю на одно колено прежде, чем успеваю принять осознанное решение сделать это.
Я закрываю глаза, борясь с порывом поднять взгляд. Их магия зовет меня. Испытывает, но я не поддаюсь. Это неизменно первое испытание. Каждый раз, когда я входил в эти покои для получения дара от Каллех за повышение в звании, они пели мне. Умоляли взглянуть.
Но еще никто не выживал, глядя прямо на нити Иссекающей.
Я выжидаю мгновение, делая медленный, размеренный вдох, а затем поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ледяно-голубыми глазами Каллех.
Это дерзкий и в то же время просчитанный шаг. Я хочу, чтобы Иссекающая знала: ей нечего опасаться с моей стороны. Что я — не более чем ее верный слуга, явившийся выполнить любую порученную задачу.
И если я здесь ради собственной казни, я хотел бы видеть ее приближение.
— Подойди, — голос Каллех холоден, как лед, но вовсе не от этого мои волосы встают дыбом. В Иссекающей отродясь не было тепла. Из трех Судеб она всегда была самой откровенной в отношении своей истинной сути — безжалостная до мозга костей. Опасная, и не только из-за черного дракона, возвышающегося за ее спиной.
Атайр. Вот истинная причина, почему мои легкие отказываются расправляться в полную силу.
Он огромен, его голова почти касается сводчатых потолков — хотя я не смею поднимать глаза, чтобы проверить, насколько близко его рога подобрались к нитям, боясь случайно взглянуть на них, — а шипастый хвост обвивает трон спереди и сзади.
Я, разумеется, знаю о нем. Я видел, как Каллех рассекает на нем небеса, выплевывая огонь во время охоты, но мне еще никогда не доводилось стоять так близко к этому чудовищному зверю.
Жар его дыхания касается моего лица, когда я поднимаюсь на ноги — настолько горячий, что на лбу выступают капли пота. Я отвожу глаза и от него тоже, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, на что можно посмотреть. Я уже выразил свое почтение Иссекающей. Если бы я продолжил пялиться на нее, это сочли бы за вызов, а Атайр, я уверен, воспринял бы прямой зрительный контакт с моей стороны как приглашение зажарить меня на месте.
Я выбираю самый безопасный вариант, устремив взгляд на неровный пол, сделанный из перетертых в пыль костей, и стараюсь не думать о том, по чему именно — и по кому — я ступаю. Серебряные глаза Атайра размером с кулак следят за мной периферийным зрением, из его ноздрей клубится дым, пока он, словно змея, раскачивает головой из стороны в сторону, а черный раздвоенный язык то и дело высушивается наружу, словно пытаясь распробовать мои намерения.
Я перевожу взгляд на трон Каллех — вычурное зрелище, сооруженное из костей, с той лишь разницей, что в отличие от пола кости здесь не измельчены, а цельны. Верх трона венчает арка из семи черепов, и я невольно задаюсь вопросом, чьи же это несчастные души были обречены день за днем наблюдать за происходящим в этих покоях.
Отогнав эту мысль, я продолжаю приближаться, сосредоточившись на костях, образующих ее подлокотники.
Каллех даже не приподнимает брови, когда я останавливаюсь в считанных футах и вновь опускаюсь на одно колено, коротко склонив голову в знак уважения. Я сглатываю, когда снова поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Ее длинные белые волосы сегодня заплетены так, будто она собралась в бой, что резко отличается от ее обычного распущенного вида, а глаза сияют особенно ярко.
Она миниатюрная женщина, красивая в той же манере, что и совершенно новый кинжал, а ее алые губы цветом напоминают кровь, которую пролил бы этот острый клинок, — разительный контраст с ее длинным черным платьем. Настолько темным, что оно словно поглощает окружающий свет.
— Ты счастлив, Бреннен? — спрашивает она, не отрывая глаз от нити, перекрученной между ее длинными пальцами. Я не смотрю прямо на нее, пока она ласкает нить, словно любимого питомца — бережно и нежно, но боковым зрением успеваю заметить переливы цветов. Оттенки черного, синего и фиолетового, каких я никогда раньше не видел.
Моя челюсть отвисает от удивления при виде ее вопроса, и, несмотря на все попытки сохранить беспристрастное выражение лица, брови невольно хмурятся.
— Конечно, — произношу я, снова склоняя голову в попытке скрыть шок. У этой женщины в ее украшенных драгоценностями руках сосредоточены судьбы всей вселенной, и все же она вызвала меня, чтобы спросить о моем счастье? Я ни на секунду не верю, что нахожусь здесь по этой причине, но не смею указывать ей на это.
— Ты сделал себе неплохое имя как защитник, — оценивающе произносит она. Она наклоняет голову набок, а ее взгляд скользит по моим рукам вверх к вытатуированным на коже дарам: моему дару посвящения — знаку Иссекающей — и дару правды, которым она одарила меня в тот день. Выше располагаются те, что я заслужил своей службой — дары, скрывающиеся под моими доспехами.
— Знаешь, я была весьма довольна, когда твои родители в день твоего наречения решили посвятить тебя мне, а не моим сестрам. Стоило мне лишь взглянуть на тебя, я поняла — ты особенный.
Я сглатываю, не понимая, к чему все это клонится.