Диверсант. Тетралогия

А вот когда Сидоров снял верхний брезент, под которым лежали тюки, завёрнутые в мешковину… кое‑что произошло. На одном из них, том самом свёртке с документами, развязалась бечёвка, когда Сидоров поставил его на землю. Верхний слой мешковины откинулся, и из‑под него показался край серого картонного скоросшивателя с чёрной полосой.

Вельтер увидел его. Я видел, как его взгляд зацепился за полосу.

Шварц, который лежал под плащом на подводе, приподнялся. Я заметил его силуэт, но Вельтер этого ещё не видел.

«Сука, убью!»

Одного моего взгляда хватило, чтобы Тарасов, сидевший рядом с пленными, сильно ткнул Шварца сапогом под плащ. Тот тут же «слёг».

А вот когда я понял, что ещё чуть‑чуть – и начнётся жопа, в случившееся включилась Марта:

– Бумаги! – она бросилась к свёртку и заслонила его собой. – Осторожно с бумагами обер‑лейтенанта! Не бросайте их в грязь!

Она кричала по‑немецки. Вельтер посмотрел на неё, на свёрток, на край скоросшивателя, торчавший из‑под мешковины.

– Немедленно открыть, – приказал он, указывая на свёрток.

Сидоров понял, что от него требуют, вопросительно уставился на меня, и я едва заметно качнул головой: не открывать. Но Вельтер был нетерпелив, опустил руку и посмотрел на меня:

– Что это такое? Почему твой солдат стоит⁈

Я стоял в полутора шагах от него. Пистолет был под кителем, за ремнём. Между нами – Сидоров, Марта, свёрток на земле. Тарасов – на подводе, рядом с пленными, в двух шагах от карабина ефрейтора. Краузе – у облучка, бледный, сросшийся с ним, как с единственной точкой опоры. Рот и Келлер – между тюков, со связанными руками, и по лицу Рота я видел: он тоже всё понял.

Ефрейтор, который ехал с нами от мастерской, поднялся с подводы и встал за спиной Вельтера. Карабин он держал в руках, но стволом вниз.

А Вельтер всё ждал.

Двор склада продолжал жить своей жизнью. Грузчики таскали ящики, солдаты ругались, где‑то стучал молоток. Никто не смотрел в нашу сторону. Но если Вельтер откроет скоросшиватель и увидит карты с квадратами болот, маршруты патрулей, позывные – всё это закончится здесь, во дворе, за тридцать секунд.

Я сделал шаг вперёд. Пальцы правой руки легли на рукоять вальтера. Левая – вытянулась, раскрытой ладонью, в сторону Вельтера.

– Герр фельдфебель, – я заговорил с той интонацией, которую вырабатывали у людей, привыкших отдавать приказы. – Это – личные бумаги обер‑лейтенанта Краузе. Рапорты, журналы инспекции. Они опечатаны. Комендант ожидает их лично.

Вельтер не отвёл взгляда от скоросшивателя. Палка в его левой руке чуть повернулась.

– Личные бумаги не возят на подводах колесника, – сказал он. – Личные бумаги возят в планшетке.

Я ждал. Он тоже ждал.

Сидоров стоял у свёртка, на корточках, и его руки лежали на мешковине – не на скоросшивателе, а рядом. Гена смотрел в землю. Я видел, как побелели его пальцы на мешковине.

Марта не двигалась. Она стояла между Вельтером и свёртком, прижимая руки к животу, и молчала. Она сделала всё, что могла: закричала, заслонила, отвлекла. Дальше… дело было за мной. Но вот… что я мог сделать⁈

Если бы я убил его прямо сейчас, нам всем был бы конец! Не только мне, как стрелявшему, но и Гене, и Марте… и остальным…

Вельтер сделал шаг к свёртку, наклонился, протянул руку к краю скоросшивателя.

И в этот момент Краузе, который всё это время молчал, стоя у облучка, заговорил. Он… сука, заговорил! И говорил он такой раздражённой интонацией, что даже я поверил! Но…

«Чёрт, после этого его даже убить жалко!»

– Немедленно прекратить!

Вельтер выпрямился, повернулся к Краузе, посмотрел на его офицерские погоны, на повязку, на лицо человека, который привык к тому, что его слушаются.

– Обер‑лейтенант?

– Ты не слышал? – Краузе сделал шаг вперёд. – Это мои бумаги! И они опечатаны! Ты, – он заметно озлобился. – Будешь нести ответственность за вскрытие опечатанного рапорта? Да как ты смеешь⁈

Вельтер посмотрел на скоросшиватель, потом на Краузе, потом на ефрейтора, который стоял за его спиной. Ефрейтор не вмешивался: офицер есть офицер, и обер‑лейтенант выше фельдфебеля, даже хромого и с палкой.

– Прошу прощения, обер‑лейтенант, – Вельтер отвернулся. – Бумаги оставить на подводе. Снять только наружные тюки. Раненых и личное имущество обер‑лейтенанта не трогать. Медицинские ящики уложить у бортов и сверху. При выезде всё заберёте.

Он постучал палкой по колесу и захромал к следующей подводе.

Я не двинулся с места. Стоял и смотрел, как он уходит. Потом опустил руку… понял, что пальцы свело, я с трудом разжал их и повернулся к Сидорову.

– Свёрток – обратно, – одними губами. – Под брезент. Быстро.

Гена поднял мешковину, обернул ею скоросшиватель, затянул бечёвку и положил свёрток на дно подводы, под ящики. Сверху набросил брезент.

Шварц лежал под плащом. Я подошёл к нему и прошипел, но так, чтобы он услышал:

– Ещё одна попытка вырваться, одна попытка сделать лишнее движение – я тебе твои яйца в глотку засуну. Ты меня понял, Шварц? – я говорил на немецком, затем перешёл на шёпот. – Миша, он слышал меня?

– Слышал.

Рот, сидевший между тюков, чуть повернул голову, заметно улыбнулся мне, но промолчал.

– Тебя это тоже касается, Рот. Чем больше ты молчишь, тем дольше живёшь. Но, – я кивнул. – Молодец, что держался. Я учту это.

А затем пришло осознание… что я стоял посреди двора склада, окружённого ящиками, грузовиками, солдатами, и…

Мне повезло. А ещё я понимал, что каждый раз находился вот на такой грани! Каждый раз на мне чужая форма, каждый раз я говорю на чужом языке… и единственное, что отделяет жизнь от смерти, – это один человек, который в нужную секунду сказал нужную вещь нужным голосом.

Краузе сказал. Он помог…

Я посмотрел на него. Он стоял у облучка, бледный, с каплями пота на висках. Раненая нога подогнулась, и он опирался на Сидорова всем весом.

– Спасибо, – сказал я по‑немецки, тихо.

Он не ответил. Только отвёл взгляд.

А ещё… в данный момент я стоял в «компании» врага, посреди этого двора, в чужом кителе, с чужим именем, и думал: дальше. А что мне делать дальше⁈