Диверсант. Тетралогия

Глава 23

Я долго думал, что и как нам провернуть, чтобы выйти отсюда живыми, но идей… было чертовски мало. А ещё моим пленным нужна была помощь. Рот несколько раз ловил мой взгляд из‑под брезента и показывал перебинтованную руку, мол, да, мы с вами, но нас надо было перебинтовать и обработать.

Так что следующие пять минут я высматривал санитара или медика. Поэтому мне пришлось оставить своих буквально на минуту, чтобы опросить местных и сообщить им, что нам нужна помощь.

В какой‑то момент со стороны навеса появился санитар. Он нёс на плече брезентовую сумку с красным крестом, а в руке у него была жестяная коробка с перевязочным материалом. Я стоял у борта последней подводы и делал вид, что поправляю упряжь. На самом деле я смотрел, куда санитар свернёт.

И он свернул к нам.

– Кто тут ранен? – спросил он.

После этого бросил сумку на край подводы и расстегнул коробку. Бинты, марля, ампулы – всё это мелькнуло передо мной, и я машинально запомнил содержимое: три стерильных пакета, склянка с йодом, резиновый жгут.

– Обер‑лейтенант Краузе, – ответил я и указал кивком на немецкого офицера, который сидел у облучка, вытянув перевязанную ногу. – У него осколочное ранение голени. И ещё один… с рукой.

Санитар первым делом подошёл и присел перед Краузе, посмотрел на него с хмурым выражением лица и задрал штанину. Тот зашипел, конечно, но не стал кричать или верещать. А вот я увидел, что под повязкой что‑то набухло… к тому же она прилипла к коже. Так что, когда санитар потянул за край – Краузе дёрнулся и схватился за борт от боли.

– Тихо, тихо, – санитар говорил спокойно. – Так… ничего критичного! Рана чистая, но края ровные… Это точно осколок, а не пуля?

– Точно. Прошёл по касательной, – сухо ответил я.

– Ну, тогда, осколков я не вижу, могу лишь поменять повязку. Заживёт… заживёт, в общем.

Он перерезал старый бинт, промыл рану, наложил тампон и забинтовал заново. Краузе молчал, глядя на меня, и по его лицу было видно – ему больно. Очень больно.

Потом санитар выпрямился и посмотрел на подводу. Тент был откинут, и под ним виднелись фигуры: Шварц, лежащий под плащом, Рот – привалившись к борту, Келлер – скорчившийся между тюками. Санитар постоял, подумал и спросил у меня:

– Это тот самый с рукой? – он указал на Рота.

– Да, – ответил я. – Она у него перебита.

«Мной.»

– Так, ну, давайте глянем.

Я наклонился к Роту, будто хотел помочь ему выпрямиться, и под брезентом развязал стянутые запястья. Тарасов придвинулся ближе.

Рот, скривившись, протянул левую руку. Повязка, которую ему наложила Даша, всё ещё держалась, но запястье распухло так… что пальцы уже были похожи на сосиски. Санитар повертел руку, пощёлкал по фалангам. Рот побледнел, но молчал.

– Перелом, – задумчиво сказал санитар. – И воспаление уже начинается. Если не прочистить и не дать сульфаниламид – загноится, а там и до ампутации недалеко. Здесь я с ней ничего не сделаю. Вы… почему вообще везёте такого? Ему бы в лазарет!

– У меня приказ отвезти его в комендатуру, – ответил я ровным голосом. – Там разберутся.

– Разберутся они, – санитар сплюнул. – Там разберутся так, что он по дороге окочурится. Этого куда?

– Тоже в комендатуру. Радист. Контужен.

Пока санитар отвернулся, Тарасов завёл здоровую руку Рота за спину и незаметно привязал кисть к ремню под рубахой.

Санитар посмотрел на Келлера. Тот сидел, сжавшись между тюками, и мелко трясся. Глаза были мокрые, губы белые. Санитар наклонился ближе, тронул его за подбородок. Келлер отшатнулся, как от удара.

– Э, нет, – санитар повернулся ко мне. – Этот не контуженый. Этот в истерике. Его надо отдельно посадить, не на этих тюках. Тут и так духотища.

Он ткнул пальцем в сторону навеса, где на расстеленных плащ‑палатках лежали другие раненые – двое солдат с перевязанными руками, пожилой обозник с забинтованной головой.

– Вон туда, – сказал санитар. – Обоих. Раненого офицера и этого. Отдельно от тюков, чтобы я мог подойти.

Я посмотрел на Вельтера. Тот стоял у штабеля ящиков, разговаривая с возчиком первой подводы. Потом обернулся, кивнул санитару:

– Давай, как он говорит. Раненых – под навес.

Вот этого меня в корне не устраивало! Из‑за этого «приказа» я терял контроль… над Краузе и Келлером, что я не мог себе просто позволить. Но и спорить в данный момент я не мог…

И если в Краузе я ещё мог быть как‑то уверен, что он не попытается…

Да кого я обманываю? Если они сейчас поймут, что да как – нам крышка.

«Твою мать…»

Санитар с помощью Сидорова снял Краузе с подводы и усадил на плащ‑палатку под навесом. Краузе лёг, закрыл глаза. Рядом с ним пристроили Келлера, который тут же свернулся клубком и уткнулся лицом в колени.

И тут ожил Шварц. Он всё прекрасно слышал и понимал… знал, что у него есть шанс выбраться отсюда, и он не стал упускать его.

Он лежал под плащом и до этого момента не подавал признаков жизни. Но когда санитар проходил мимо, Шварц вдруг зашевелился. Плащ сбился, и я увидел его правую руку… он подтягивал её к телу, втягивал живот, и пальцы его уже нащупали край борта.

«Когда этот ублюдок успел вытянуть кисть из петли? Миша, бл… – у меня просто не было времени, чтобы хоть как‑то отреагировать. – Убью эту немецкую сволочь!»

И всё же я рванулся к подводе. Но быстрее меня оказался Келлер. Радист, который всю дорогу трясся и молчал, вдруг поднялся с плащ‑палатки и шагнул к подводе. Он встал между санитаром и Шварцем и заговорил:

– Воды, – сказал он. – Дайте воды.

Санитар обернулся. Келлер мельком глянул на меня, а затем прижал спрятанные под рубахой руки к животу, и лицо у него было такое жалобное… что и… словами было не описать.

«Что происходит? – я искренне не понимал позицию Краузе и Келлера. – Почему вы мне помогаете? Что такого сделал вам Шварц, что вы встали на сторону врага?»

И я реально не знал ответа! Я для них – враг номер один, и, не помогая мне, они толком ничего такого не сделали бы, за что их можно было бы пристрелить. Но что один, что второй – просто спасали меня. Почему⁈ С… ка… почему⁈

Санитар снял с пояса фляжку и сам поднёс её к губам Келлера. Тот пил долго, мелкими глотками, и санитар уже забыл про подводу. Он переключился на радиста, тронул его за плечо, заговорил – что‑то про давление, про пульс, про то, что надо дышать ровно.