Диверсант. Тетралогия

Шварц лежал позади ефрейтора, накрытый плащом, со связанными руками, спрятанными под тканью. Тарасов сидел на ящиках между ними, и автомат его лежал под свёрнутым брезентом, в полушаге от руки. Рот и Келлер устроились по другую сторону, между тюками; стянутые запястья скрывали рубахи и мешковина.

Я накрыл свёрток с документами своей шинелью и повернулся к Тарасову.

– Подвинься к больным, – сказал я громко, по‑немецки, чтобы ефрейтор слышал. – Им нужен воздух.

Тарасов не сразу, но понял. Затем, проследив за моим взглядом, осознал, как мы были близки к провалу. Он устроился так, чтобы загораживать Шварца от ефрейтора. Немецкий солдат сидел на том же тюке, с карабином на коленях, и смотрел на улицу. Он видел спину Тарасова и край брезента. Связанные руки Шварца, Рота и Келлера оставались невидимы.

Наконец подводы выехали из мастерской. Открыто, средь бела дня, с нежеланным провожатым на последней телеге.

Я шёл рядом с последней подводой, придерживая борт. Краузе сидел на облучке, свесив раненую ногу. Сидоров правил лошадью – неумело, но терпимо: на прямом участке хватало и этого. Марта правила второй подводой, рядом сидел Юзеф. Я видел, что она то и дело оглядывалась на ефрейтора, который ехал в нескольких шагах позади её отца и рядом со Шварцем.

Вскоре мы убедились в том, что улицы Гродно были ещё живы, а ещё… что здесь было очень много вражеских единиц…

Здесь было всё! Грузовики, подводы, солдаты. У одного перекрёстка стояла колонна пехоты – человек сорок, с ранцами и карабинами. Ждали команды. Офицер на коне рысил вдоль обочины, отдавая распоряжения. Никто не смотрел на три подводы с колесником и обер‑ефрейтором.

Да и к тому же Рымша вёл колонну с каменным лицом, не оборачиваясь по сторонам, словно свыкся с мыслью оккупации. У карьера Рымша обернулся и посмотрел на меня, ожидая команды. По нашей договорённости, мы должны были свернуть, чтобы… уйти. Все вместе.

И когда я кивнул, он натянул поводья, и подводы свернули вправо, на просёлок, шедший вдоль старого торфяного карьера, заросшего ивой. Ефрейтор не сразу понял перемены, а когда осознал, поднял голову.

– Куда? – он схватился за карабин. – Это не восточная дорога!

– Объезд, – ответил Рымша, не оборачиваясь. – Большая дорога перегружена. Обер‑ефрейтор велел направить на объезд. Через пять минут выйдем к складам. Поверьте, я знаю эту дорогу!

Ефрейтор посмотрел на меня, я тут же кивнул.

– Объезд, – подтвердил я. – Восточная дорога перегружена.

Он не поверил. Я видел это по его лицу: губы сжались, рука на карабине побелела. Тогда я достал маршрутный лист и развернул его так, чтобы он увидел заголовок комендатуры.

– Я отвечаю за доставку раненого офицера и сам выбираю безопасный маршрут. Вы отвечаете за подводы. Хотите оспорить – вернёмся в комендатуру вместе, и вы объясните, почему задержали обер‑лейтенанта.

Я не повышал голоса. Просто держал бумагу перед ним и ждал.

Ефрейтор посмотрел на маршрутный лист, потом на Краузе и сел обратно. Карабин остался на коленях. Только вот мой план сразу затрещал по швам. И здесь были солдаты! И много! Так что…

«Б… что нам делать?»

Даже несмотря на то, что мы чуть сделали дугу, исполнить план было не суждено. Мы даже здесь были как на ладони перед немецкими солдатами. И от мыслей – убить ефрейтора и сбежать, пришлось отказаться.

В общем, через карьер мы вышли к городскому складу… двор склада был забит: ящики, повозки, два грузовика, мотоцикл. Солдаты таскали мешки, ссорились, перекрикивались. Над всем этим хозяйством возвышался человек, который, я сразу понял, был куда опаснее ефрейтора.

Он стоял у штабеля ящиков, опираясь на палку. Он был хромым, но крупным, с такими руками, которым впору было гнуть подковы. Он говорил так, что вокруг него всё двигалось: грузчики бежали, возчики торопились, снабженцы замолкали на полуслове.

– Быстрее! – он увидел наши подводы и ткнул палкой в их сторону. – Так? Три? Отлично! Сюда!

«Твою мать…»

Подводы въехали во двор. «Бык» обошёл их, постукивая палкой по колёсам, проверил оси, заглянул под кузова. Потом начал приказывать:

– Две вести к дальней двери, – он указал палкой на противоположный конец двора. – Последнюю… к навесу. Она целее, а там у нас медицинское имущество.

Он начал распределять возчиков: одного – туда, второго – сюда, третьего – на разгрузку. Рымшу с первой подводой он хотел забрать на дальнюю погрузку, вторую отправить следом, а последнюю с пассажирами оставить у навеса.

Я подошёл к «своим», помог Краузе спуститься с облучка, тот охнул, когда раненая нога коснулась земли. Я показал фельдфебелю повязку.

– Это обер‑лейтенант Краузе, – сказал я. – Он тяжело ранен и ему нужна эта подвода, чтобы везти его дальше.

– Фельдфебель Курт Вельтер, – представился он. – Вы?

– Обер‑ефрейтор Эрих Бауэр, – ответил я именем из солдатской книжки, под которую был одет. – Сопровождающий.

Вельтер посмотрел на Краузе, на повязку, на меня. Он был человеком практичным и понимал: больной офицер с сопровождающим – это повод не трогать подводу. Он кивнул.

– Ладно, подумаем, как сделать, но… сейчас всё равно разгрузите всё, что на ней лежит. Личное имущество – в сторону. Подвода нужна под медицинский груз. На нём мы вас и провезём.

Вот этого я не хотел. Под брезентом лежали автомат Тарасова, кители со споротыми знаками, а в перевязанном свёртке – журнал Шварца и серый скоросшиватель с чёрной полосой, ради которого мы рисковали всем.

– Адольф, – я повернулся к Сидорову. – Разгружай аккуратно.

Сказать, что тот охренел, значит не сказать ничего. И, понимая, что если я заговорю на русском, нам просто снесут крышу, я… сделал три быстрых шага в его сторону и заорал что‑то по типу: «ты глухой⁈ Тебе что было велено?»

После чего на русском, тихо, добавил:

– Разгружай телегу медленно и аккуратно, я подумаю, как выкрутиться…

Курт Вельтер улыбался, глядя на это представление, и, когда я вернулся, спросил:

– Глухой?

– Контуженный и глупый, – недовольно процедил я.

Сидоров начал снимать узлы с подводы: всякие ящики, мешки, свёртки… и всё это ложилось на землю у стены навеса. Вельтер стоял рядом и наблюдал, а я видел, что он «оценивал»: что можно было реквизировать, что отправить на дальнюю погрузку, что попросту бросить.