Диверсант. Тетралогия

– Нет, – сказал я по‑немецки, негромко, но так, чтобы Краузе слышал каждое слово. – Больше о Роте ни слова. Подробности доложишь адъютанту лично, без охраны. А сейчас… жди!

Я забрал у Сидорова планшетку и вытащил клочок бумаги – Краузе писал на нём что‑то в машине, я не помню что. На чистой стороне написал карандашом два слова по‑немецки: «Verbandpäckchen». Перевязочный пакет. Затем вернул планшетку Сидорову и протянул ему бумажку.

– Ты идёшь к машине, – я говорил по‑русски, в самое ухо. – Покажешь эту бумажку часовому, если спросит. Возьмёшь перевязочный пакет из сумки. Вернись с ним… Если спросят – просто покажи, понял? Не вздумай даже пытаться говорить по‑немецки, тебя на месте пристрелят.

Сидоров взял бумажку, сунул её за отворот шинели и ушёл по коридору, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед и думал: вот ещё один человек, которого я отправил в неизвестность с двумя немецкими словами в кармане.

Но другого выхода не было. Сидоров должен был появиться во дворе, проверить, как Тарасов управился с проверяющим, и вернуться с перевязочным пакетом – или без него, но с информацией о том, что происходит у машины. А я не мог пойти сам: меня ждали рядом с Краузе, под наблюдением охраны, и стоило мне исчезнуть – Краузе раскроет всё, что знает, в первые тридцать секунд.

Охранники наблюдали за мной. Высокий – без выражения, как наблюдают за предметом мебели. Коренастый – с ленивым интересом, как наблюдают за человеком, который не вписывается в картину, но ещё не сделал ничего, чтобы его выгнали.

Я сел на скамью у стены. Перевязанную руку положил на колено, опустил голову. В общем, принял позу ждуна.

Краузе стоял у противоположной стены. Он больше не говорил о Роте. Но я понимал: он думал, как выкрутиться.

Посыльный вернулся через минуту. Бежал по коридору, постукивая каблуками по кафелю. Подошёл к высокому охраннику, протянул бумагу. Тот прочитал, сложил и убрал за отворот гимнастёрки. Потом повернулся к Краузе:

– Герр Шварц примет вас немедленно.

И, обращаясь ко мне, добавил:

– Раненому велено ждать.

Краузе выпрямился, посмотрел на меня и на свои руки, мол, планшетка:

– Дождусь водителя, – протянул Краузе. – Он…

– Ушёл за перевязочным пакетом, – поддержал его я. – У него планшетка… он скоро будет.

Охранники переглянулись, но ничего не сказали.

Так что… мы дождались Гену. И перед тем, как Краузе пошёл на «разговор», я прошептал ему, передавая планшетку:

– Элизабет. Улица Лессингштрассе, семнадцать. Франкфурт, – я назвал адрес, который видел в письме.

Сидоров чуть прищурился, слушая всё это, а Краузе аж тряхануло.

– А чё это было? – уточнил Сидоров, когда Краузе и «шпала» вошли в кабинет. – Чё ты ему сказал?

– Напомнил ему, что дома его ждёт жена.

– Понял, – кивнул тот. – Проверяющий приподнял тент, увидел знаки Рота и ушёл. Тарасов его не тронул.

– А часовой? – только было спросил я, но в этот момент охранник кашлянул.

И я… начал наблюдать и думать, что делать дальше.

Коренастый стоял у стены, в трёх шагах от меня, и скучал. Он не смотрел на меня… да и, казалось, вообще никуда не смотрел, глаза у него были полуоткрыты.

«Снять‑то его ножом можно, – пронеслось в голове. – Но это может быть шумно, да и второй здесь…»

Я выбрал ожидание. И, чтобы занять охранника, я поднял голову и произнёс по‑немецки:

– Поможете с повязкой? Она сползает.

Он посмотрел на меня, затем на руку, потом – на дверь кабинета, за которой сидел его начальник.

– Подождите санитара, – сказал он.

– Не могу ждать… рука ноет, повязка давит. Помогите, – я протянул к нему конец бинта, свисавший с плеча. – Просто перетяните.

Он помедлил. Потом, либо от лени, либо от привычки подчиняться просьбам раненых, шагнул ко мне и наклонился. Его пальцы взяли конец бинта, и он начал перетягивать, неумело, но старательно. Голова его оказалась в полуметре от моей. Правая рука… была занята бинтом, левая упёрлась в колено. Я увидел кобуру под гимнастёркой, на правом бедре.

«Надо бы…»

Я только было решился напасть, ударить ножом в глотку, но снизу, точнее, с улицы, послышались крик и удар. Крик был… не громкий, а резкий… блин, вскрик, точно!

«Твою мать, что там?»

Коренастый охранник выпрямился. Руки его замерли на бинте. Он повернул голову к стене.

– Что это? – спросил он.

– Грузовик, – ответил я ровно. – Ящики упали, видимо.

Сидоров, который стоял у стены, поймал мой взгляд и чуть кивнул, мол, был готов ударить охранника и ворваться в кабинет… а вот коренастый заметно напрягся. Вскрик на улице насторожил его. И, понимая, что в данный момент его убить нельзя… я попытался отвлечь его от происходящего на улице. А в голове моей было только одно:

«Надеюсь, Тарасов жив…»

– Санитар уже идёт? – спросил я, показывая на повязку.

– Ждите, – он отступил на шаг, но не ушёл. Он стоял и смотрел то на меня, то на лестницу, и я понимал: ещё один звук снизу – и он пойдёт проверять.

Сидоров стоял в пяти шагах. Я не мог говорить с ним – коренастый слышал бы. Но я сделал то, что мог: посмотрел на Сидорова, потом на коренастого, потом снова на Сидорова. Гена понял. Если охранник двинется к лестнице – Сидоров должен занять его место у двери кабинета.

Но, благо, звуков и криков с улицы больше не было… и через минуту дверь кабинета Шварца открылась.

– Раненый, заходи.

Коренастый охранник шагнул в сторону, освобождая проход. Сидоров двинулся за мной, но я мотнул головой: нет.

Я иду один, в неизвестность, не зная, что от меня хочет Шварц. Но здоровая рука уже была готова ко всему…