Право Крови

— Молчи, — он уже застегивал брезент под горло, и голос сделался ровный и скучный, каким говорят, когда решили. — Кормленое тут. Наверх идем оба и сейчас же, покуда нас не учуяли.

— Мне со стен снять надо, я за этим…

— Знаю, за чем ты.

— Ты пойми, у меня половина уже чужая, — я держал его за рукав и говорил быстро, как торгуются на валу. — Мне пятнадцати не хватает, и брать негде, а тут со стен снимается голыми руками, тут работы на час… Где я их возьму до завтра?

— На час, — повторил он и убрал мою руку с рукава, спокойно, как убирают ветку с дороги. — Подсыпку сюда возят возами и не задаром, парень, а кто кормит, тот и приходит кормленое проверять. Наверх.

Спорить с ним я стал, и на споре мы потеряли время, потому что он развернул меня за плечо и толкал к горловине, а я упирался и говорил про сдачу и про срок, и он не отвечал, а только толкал.

Из бокового хода вышло молча.

Первое, что я понял, — Спиридона рядом не стало, потому что ударило воздухом и его унесло влево, и он там закричал коротко, по-звериному, и хруст был слышен отдельно от голоса. Второе — оба фонаря погасли разом, и мой, вырванный из руки, и его, и темнота встала такая, что я зажмурился и открыл глаза и разницы не нашел.

Дальше я не видел ничего до самого конца.

Пахнуло тем же вареньем, только горячим, и с запахом на грудь пошла тяжесть, будто открыли дверь в жаркую комнату. Ладонь я подставил раньше, чем сообразил, ту самую, обожженную, как под лед Кривого, вплотную и не отпуская, и оно ударило в ладонь. В горло прошло ровно по мерке, сколько пропускает узел, ни каплей больше, и от этого в затылке щелкнуло, а по языку разлилось сладкое до тошноты. Остаток пошел назад по той же ниточке, в хозяина, и хозяин взвыл так, что с кровли посыпалось.

Со стороны, где остался Спиридон, донеслось шуршание и после ничего, и на этой тишине во мне похолодело сильнее, чем от удара. Живой он там или уже нет?

Меня мотнуло, приложило боком о стену и потащило по слизи, как таскают мешок. Тащило ровно, и ладонь моя не отходила, и я не отпускал, потому что отпустить было страшнее: пока держал, оно тянуло из себя, а отпусти — взялось бы за меня, за всего. Проволокло изрядно, а после хватка сама разжалась, и в темноте застучало когтями, отходя.

Лежал я после этого невесть сколько, лицом в мокрое, а щеку холодило сквозняком из бокового хода, откуда оно и вышло.

— Спиридон!

— Тут я, — откуда-то снизу и справа, сквозь зубы. — Нога у меня, кажется, вся вышла… Ползу помаленьку, а ты говори чего-нибудь, я на голос пойду.

Полз он и правда, я слышал скрежет брезента по камню и дыхание, короткое, в четверть груди, и пошел на звук на четвереньках, шаря рукой, и нашел сапог, а выше сапога — то, что уже не было коленом. Взвалил его на плечо, и он не охнул, а сказал в ухо, где горловина, и мы пошли туда вдвоем, отсчитывая стену ладонью.

Створ был сведен.

Рука уперлась в холодный плитняк там, где мы оставили распорку, и я шарил, и вел вверх, и вбок, и нигде ладонь не проваливалась, а саму распорку нашел ногой, внизу, с погнутым упором. Щель все-таки нашлась, у верхнего угла, узкая и косая, и в нее я просунул мизинец, достал до крюка и повел пальцем от загиба к основанию. Крюк был голый, гладкий, обтертый до блеска, и не висело на нем ни его бирки, ни моей. Куда же им деться с крюка, если вешал он их при мне?

— Выбило, — выговорил я в темноту. — Само, стало быть.

— Само, — согласился он и замолчал, и в его молчании я услышал больше, чем хотел.

Такую распорку ставили снаружи, снаружи ее и снимали, а изнутри было не подобраться никак, и я это знал, и он знал, и оба мы вслух этого не сказали. Да и что бы переменилось от лишнего слова?

— Скребок дай, — попросил он, и я вложил ему в ладонь рукоять, и он подержал ее, будто взвешивая. — Ты вот что, парень, слушай и не спорь. По стене иди влево, там карниз низкий, под ним щель…

— Вместе полезем, я тебя вытащу.

— Ну да, вместе.

Оно вернулось не то на запах, не то на звук, но не спеша, вразвалку, постукивая по камню, и на этот раз не било с ходу, а обошло нас по дуге, отрезая от горловины, и дышало теплом, как печка. Подниматься я стал и не поднялся, потому что ноги держали плохо, и меня тут же взяли за грудь и втолкнули вниз, в щель под карнизом, где камень надавил на плечи.

— Сиди, — Спиридон отжал меня спиной, вставая. — Настасье скажешь, я не пил.

Ударил он не наугад, а точно, и я слышал, как скребок вошел сначала мягко, а после уперся, и он налег, и провернул, и оно завизжало на такой ноте, что у меня заложило уши и по зубам пошла оскомина. Потом Спиридона подняло и ударило о камень надо мной, и крошка посыпалась за шиворот, и он еще держал, я слышал это по хрипу. А потом хрип кончился, а хватка нет: пальцы его сомкнулись на предплечье, повыше запястья, и остались там, мертвые, и разжать я их не смог.

По стуку когтей выходило, что оно теперь между мной и горловиной и что умирает медленно, потому что стук все сбивался и заваливался набок, а в промежутках слышно было, как из него толчками лилось на камень.

Встать я уже не мог, и потому пополз.

Пополз на запах, на жар, шедший, как из поддувала, и руки мои по локоть вошли в мокрое и рваное, в горячее и живое, и там, под ребром или что там у него было ребром, ладони нашли ядро. Не вырезанное, не остывшее, не чужое, как под складами, а свое, при хозяине, бьющееся в такт с тем, что еще оставалось в туше. И взял я его в упор, обеими ладонями, как берут голыми руками горячее.

Под складами оно долбилось в меня снаружи, как кулак в запертую дверь. Здесь дверь потянули за ручку с той стороны.

Оно рвануло свое обратно, через мои руки, через ту же ниточку, по которой я ему остаток вернул, и потянуло не в меня, а из меня, наружу, в ту сторону, куда узел стоял горлом и куда всю жизнь пропускал по капле. Горло у меня было узкое, ставленное не мной и не для такого, а тяга оказалась больше горла. Что-то во мне подалось и поехало, как ехала вмерзшая створка, когда ее брали трактором, и с внутренней стороны рвануло по всей длине, и двенадцать лет, что стояли за дверью и ждали, вышли разом.

Дальше был жар и белый шум, и кричал я или нет — не помню.

Туша осела мне на руки и придавила к камню всей своей мокрой тяжестью. Ядро в ладонях спеклось, ссохлось и просыпалось между пальцами трухой, легкой, как зола. А что не вошло в меня, ушло вперед, в сведенный створ, и створ вышибло вместе с камнем горловины, и по мне ударило воздухом и щебнем, и в лицо лег холод.