Страница 22 из 90
Глава 8. Первый глоток
Автобус до промысла ходил один, и шел он так, будто водитель всю дорогу решал, стоило ли ехать, а у просека решил, что дальше не поедет, и высадил нас с мешками картошки в темноту. До ворот я добрался пешком, по грязи, за ночь схваченной коркой, и ломалась она под подошвами с тем же звуком, с каким ломался по весне лед на бочке. Считать я кончил еще вчера, на крыльце конторы, и с тех пор ничего не поправилось: даже полная сдача в срок оставляла меня без пятнадцати тысяч, а половина всего, что подниму, была Сивого по уговору. Да и что там было пересчитывать в темноте, если счет этот я знал наизусть и от пересчета он мягче не делался? Пахло талой землей и соляркой, а где-то за забором ровно молотил дизель.
Ворота у казенного промысла были самые обыкновенные — шлагбаум, будка, лампа под козырьком и мокрый флаг гильдии, и никакой тебе морозовской охраны, а один учетчик в ватнике поверх кителя. Да и чего тут стеречь, если весь фарт лежит далеко за гребнем?
— Чернышев и Лапоть, связка вторая? — прочел он с листа, поводив пальцем по строке. — Гуров Аким, учетчик, я тут и за бумагу, и за фонарь. Бирки на связку, вернете обе, потеряете — вычту, а время входа ставлю по своим. Выходить велено до темна, и не мной велено. Не выйдете — я обязан звонить в управление, а звонить я не люблю.
— Да выйдем мы, Аким Тимофеич, куда денемся?
Спиридон стоял тут давно, судя по тому, как притопывал, и был он в брезенте поверх телогрейки, со скребком за голенищем и термосом под мышкой.
— Аким Тимофеич, ты нам второй фонарь дай, — начал он, не здороваясь, будто разговор шел с вечера. — Ну что ты казенным добром давишься?
— По наряду один.
— По наряду один, а ход там коленчатый, и я тебя, дорогой, потом сам искать пойду, и найду не тебя, а расписку твою…
Гуров подышал в кулак, посмотрел на мою перебинтованную ладонь, на телогрейку не по росту, и выдал второй фонарь, записав его в графу и повернув журнал под подпись.
— Ты мне другое скажи, — Спиридон постучал ногтем по листу. — Сысоев эти строки вчера при нас вписал от руки, поверх печатного: связка, дескать, новая. И дальний край нам вышел, и сутки долой, и все с его слова да его же рукой. У тебя в журнале так же стоит?
— Слово в слово, по его руке и переписывал, — Гуров отвернулся к печке и стал греть о нее ладони. — Только участок правят бумагой из управления, и бумага идет через меня первой, а нынче рука есть, а бумаги нет, и жду я ее с вечера… Ну да мне за нее и не платят, а вам-то чего рассиживаться на моем крыльце?
— С премии проставишься.
— С премии я проставлюсь так, что ты после и не подпишешься. Ярославу Дмитричу тоже выпишем, он у нас с образованием… Пропьем с получки, а Настасье скажем, что на инструмент, — она ведь поверит, как думаешь?
Холодный фонарь он сунул мне в руки, хлопнул по спине, и мы пошли.
За нашей спиной у шлагбаума стояла еще одна связка, Наума Скворца, и Скворец с напарником читали доску, а после говорили с учетчиком негромко и недолго, и ни слова до меня не долетело. Видно было только, как Скворец разворачивал лист, тыкал в него пальцем и мотал головой в сторону гребня, а Гуров разводил руками. Потом Скворец сплюнул, свернул лист вчетверо и пошел к остановке, и напарник за ним, и автобус взял обоих и ушел уже пустой в город.
— Чего это они разворачиваются?
— А вон того, — Спиридон кивнул на гребень, черный на светлеющем небе. — Им, видать, ту же строку выправили, что и нам, а Скворец мужик старый, ему по дальнему краю ползать неохота, пенсия на носу. Ты на него не гляди. Нам ведь оттуда и со стен снять можно, а со стен в сдачу не пишут, понимаешь?
Понимал я лучше, чем он думал, потому что за тем и шел: заявленное с верхней жилы, а сверх того — сколько унесут руки, и сдать через Сивого, и тогда пятнадцать тысяч, может, наберутся. Проба, вскрытая мной вчера при конторе, лежала на языке памятью, как лежит вкус железа после разбитой губы: нижний слой пустой, вода стоячая, и участок держится верхом. Оттого правленая строка меня и не отпугнула, а скорее подтолкнула, потому что дальний край — это стены, а стены никто не считает. Да и что мне было с той строки, если я знал породу на язык? У будки я поймал ноздрями что-то домашнее, шерстяное, пыльное, материну шаль из шкатулки, и отпустил, потому что Спиридон уже лез под шлагбаум.
Первые гребни прошли посветлу и молча, и я успел наглядеться, как он ходит: тихо, боком, обходя воду даже там, где ее курице по колено. И чего это он воду обходит? Спросить бы тогда, на ровном месте, да я поленился, а после стало не с руки.
— Настасья мне говорит, бросай ты это, — заговорил он на подъеме, не оборачиваясь. — Иди, говорит, в депо, там оклад. А в депо, парень, оклад голый, а девке к весне обувка нужна, и школа. Ты в депо был?
— Не был.
— И не ходи ты туда, сделай милость. Там за смену ни разу не страшно, а к старости человек с лица делается как вареная репа… Ты чего вчера в конторе на пробу налетел? Ее ведь никто из наших на язык не берет.
— Меня учили.
— Кто ж тебя такому учил?
Отвечать было нечем, и я промолчал, а он не настаивал, потому что мужик был не любопытный, и пошел дальше, глядя, куда ставить ногу. Да и что бы я ему сказал, мертвого прадеда назвал бы?
За гребнем нашлась горловина, заваленная плитняком, и Спиридон разгреб ее руками, поставил распорку и развел ключом, пока камень наверху не сел на упоры. Обе бирки он повесил на крюк снаружи, у створа, как положено, и подергал, и они звякнули.
— Первым пойду.
— Пусти меня, я легче.
— Ты дороже, — он усмехнулся в темноту под ногами и полез, и я слышал, как под ним осыпалась мелочь.
Спустился я следом, упираясь спиной в одну стенку и коленями в другую, и под конец съехал, ободрав ладонь.
Внизу было тепло, теплее, чем наверху, и воняло не тухлым, а сладко, как из забытой бочки с вареньем. Свет фонарей ложился на стены полосами, и по полосам блестел натек, свежий, будто стену смазали маслом. Спиридон снял с голенища скребок, повел им по камню плашмя и сунул мне в ладонь соскоб, теплый и тяжелый.
Я взял на язык.
Вкус пошел чужой, и понял я это раньше, чем прижал соскоб языком к небу. Вчерашняя проба стояла кисло-железной, стоячей, пустой до донышка, а этот шел жирным и набитым, будто его принесли с другого конца земли и подсунули мне для смеха. Откуда бы ему взяться таким за сутки? Не наливалась пустая порода, хоть залейся, и знал я это не из книжки, а тем же языком, каким брал вчера.
— Спиридон Игнатьич…