Корни Империи

— Иван Платонович, вы хорошо помните хозяйственные дела Корпуса за последние годы?

Обручев посмотрел на него.

— Смотря насколько хорошо мне следует их помнить.

— Всё, что касается нижних помещений, кладки, печей, вытяжных ходов и меди. Отдельно подрядные работы, акты приёмки и счета на материалы.

Иван Платонович нахмурился, вспоминая.

— Самих работ не помню. Но если платил департамент, бумаги должны быть.

— Вот бумаги мне и нужны. Все.

Обручев окончательно отодвинул входящую книгу.

— Тогда одного дела вам никто не принесёт. Строительные работы шли через хозяйственную часть, металл мог пройти по снабжению, оплата мастеровых отдельно, приёмка опять отдельно. Одна починка стены вполне могла оставить след в четырёх разных шкафах.

— Вот эти четыре шкафа мне и нужны.

— Пять, — поправил Обручев после короткого раздумья. — Сметные ведомости ещё отдельно.

Он позвонил и начал отдавать распоряжения вошедшему писарю, перечисляя книги по памяти. Кавелин слушал вполуха. Именно за это Обручева и держали на его месте: Иван Платонович помнил устройство канцелярии так, как иной человек помнит комнаты собственного дома.

Через четверть часа стол Обручева уже был завален книгами. Потом принесли ещё две и связку расходных ведомостей; свободного места почти не осталось. Первые ведомости ничего ему не дали. Кровельное железо, стёкла, балки, печной кирпич, известь; обычная хозяйственная жизнь большого казённого здания, разложенная по графам и суммам.

Кавелин перелистал ещё несколько страниц и уже взялся за следующую книгу, когда увидел строку: «Шесть саженей трубы медной для исправления вытяжного хода нижней лаборатории».

Шесть саженей меди сами по себе ещё ничего не доказывали. Вытяжной ход в лаборатории был вещью совершенно законной, расход дорогой, но объяснимый. Однако после нынешнего утра слова «нижней лаборатории» уже не позволяли просто перевернуть страницу. Пётр Алексеевич придвинул к себе остальные книги.

Листовая медь и припой нашлись в хозяйственных расходах. Оплата каменщику за «исправление кладки при вентиляционных ходах нижних помещений» прошла отдельным счётом. Ещё одна тетрадь дала «устройство вытяжки и исправление сырости в нижних комнатах». В акте приёмки значилось уже совсем безобидное: работы по вентиляции и кладке исполнены исправно, замечаний не имеется.

Обручев прочёл последнюю строку вслед за ним.

— По бумагам работа самая обыкновенная. Вытяжка, кладка, сырость. Акт подписан, замечаний нет. Для канцелярии на этом дело заканчивается.

Кавелин ещё раз посмотрел на подпись под актом.

— Для канцелярии — да. А труба после приёмки осталась.

— Что именно вы там нашли?

Вопрос был совершенно естественный. Кавелин и сам на его месте спросил бы то же самое.

— Медный ход. Из нижней лаборатории в служебную кладовую.

Иван Платонович слегка нахмурился.

— Вы проследили его целиком?

Кавелин посмотрел на него.

— Первый — да.

— Первый?

— В кладовой три устья.

Иван Платонович ещё раз взглянул на лежавший перед ним акт приёмки, уже внимательнее.

— Тогда я бы искал первоначальную смету, Пётр Алексеевич. Не итоговую ведомость. Если ходов было несколько, в первом требовании могли означить помещения или хотя бы объём работ.

— Именно поэтому вы мне сейчас и нужны.

Обручев отложил акт.

— Тогда ищем требование. И черновые расчёты, если уцелели.

Обручев забрал две книги и вышел к архивным шкафам. По отдельности эти строки ничего не значили. Вместе они описывали работу, удивительно похожую на ту, следы которой утром вскрыли в Корпусе.

Медь отпустили законно. Каменную кладку разобрали и восстановили по смете. Мастеровые получили деньги. Корпус принял исполнение актом. Департамент оплатил счета.

Если речь шла об одной и той же работе, русское государство аккуратно рассчиталось за устройство собственных ушей в собственной стене. Тут даже иронии никакой не требовалось. Бухгалтерия справлялась сама. Оставалась дата. Кавелин вернулся к первой ведомости и перевернул лист к заголовку: «Май 1812 года».

До декабрьского разговора с государем оставалось около семи месяцев. В мае никакого проекта ещё не существовало. Значит, трубы прокладывали ради чего-то другого.

Нижняя лаборатория и без Бекетова стоила внимания. Здесь и до него плавили руды, испытывали шлихи, проверяли способы обработки металлов. Те, кто работал за этим столом, менялись; назначение помещения оставалось.

Выходит, конкретного открытия никто и не ждал. Достаточно было слушать помещение, где полезные сведения появлялись регулярно. А три устья означали, что одной лабораторией дело, вероятно, не ограничивалось.

Кавелин взял чистый лист и написал было: «Кто устроил трубы?» Такой вопрос годился для Рунова; канцелярия отвечала на другие. Первую строку он зачеркнул и ниже вывел: «Кто проводил эти работы по департаменту?»

За дверью послышались шаги. Обручев возвращался из архива с очередной книгой под мышкой. Кавелин повернул лист к нему.

— Иван Платонович, теперь мне нужен человек, через которого это дело прошло здесь.

Обручев положил принесённую книгу на стол и прочёл зачёркнутую строку, потом вторую.

— По одной расходной ведомости человека не найти. Нужно поднять майский журнал, счета подрядчиков и бумаги по приёмке работ.

— Поднимите. И пока никого не спрашивайте. Только бумаги.

— Тогда к утру станет ясно, что ещё сохранилось.

К Ракитину Кавелин поехал на шестой день после пожара. Накануне Обручев прислал короткую записку: образец принят артиллерийским ведомством вместе с выписками по плавке. Испытания произведены, полковник желает говорить с человеком, непосредственно ведущим дело. Пожелания удачи Иван Платонович к сообщению не прибавил. После последних дней это уже можно было считать проявлением душевной щедрости.

На Выборгской стороне город редел. Снег меньше был истоптан, ветер с Невы шёл свободнее, а казённые строения артиллерийского ведомства стояли просторнее, разделённые дворами и проездами.

В помещении пахло угольным дымом. За стеной размеренно бил молот; каждый удар приходил через кладку глухо, без звона, и Кавелин поймал себя на том, что теперь прислушивается к подобным звукам внимательнее прежнего.