Страница 73 из 119
Алексей Петрович отложил перо и поднялся из-за конторки. Вблизи он выглядел суше, чем представлялся Кавелину по рассказам Обручева: прямая спина, резкие складки у рта, на правой руке старый бурый шрам, пересекавший сустав большого пальца.
— Пётр Алексеевич Кавелин?
Кавелин поклонился.
— Алексей Петрович. Рад наконец обойтись без посредника.
Ракитин ответил таким же коротким поклоном и указал на стул у конторки.
— Значит, до сих пор мы с вами разговаривали через Ивана Платоновича.
— И, судя по его последнему настроению, успели этим порядочно его утомить.
На лице Ракитина появилась едва заметная улыбка.
— Тогда ради спокойствия Ивана Платоновича попробуем дальше разговаривать сами. Садитесь.
На конторке лежало то, что осталось от серого бруска Бекетова. Один конец был расплющен ударами, металл там потемнел от нагрева; рядом лежал отколотый кусок со свежим зернистым изломом. К большему обломку была привязана бирка с номером, а возле него лежали два исписанных листа.
Кавелин задержал на образце взгляд. Шесть дней назад это был невзрачный серый брусок, который Бекетов определил в ящик с провалами. Теперь его били, грели, ломали и описывали по графам. Провал наконец удостоился государственного внимания.
— Иван Платонович передал всё, что я просил: образец, выписки по плавке и ваши записи. В назначенные делу семь дней он уложился с запасом.
Значит, Обручев пересказал тот разговор точно, вплоть до формулировки, которая особенно его раздражала. Кавелин положил перчатки на колени и ещё раз взглянул на брусок.
— И что сказало артиллерийское ведомство?
— Что четырнадцать месяцев вы всё-таки жгли уголь не ради красивой ведомости.
Ракитин произнёс это совершенно серьёзно, затем развернул лежавший перед ним лист так, чтобы Кавелин видел записи.
— По сравнению с обычным корпусным железом удар держит лучше. После повторного нагрева ведёт меньше. Излом чище, чем я ожидал от того, что Иван Платонович назвал одной из ваших неудачных плавок. Ничего чудесного здесь нет, Пётр Алексеевич. Хороший металл. Возможно, весьма хороший. Для меня пока достаточно уже этого.
Кавелин посмотрел на то, что осталось от бруска. Бекетов, услышав слова «ничего чудесного», вероятно, счёл бы дальнейшие испытания оскорблением металла и потребовал вернуть остатки в свой ящик с провалами.
— Теперь я знаю, что результат существует и заслуживает дальнейшей работы. Но у меня всё ещё один образец. Если следующая плавка даст другой металл, нынешние испытания останутся историей удачного случая.
Ракитин повернул лист к себе.
— Поэтому мне нужна повторяемость. Несколько отдельных плавок, проведённых одним порядком. Новая закладка шихты, тот же состав и режим. Если результат удержится, тогда можно будет говорить уже не о случае, а о металле, который вы умеете получать.
— В Горном корпусе такую серию теперь поставить невозможно.
Ракитин отложил лист.
— Из-за пожара?
— Из-за того, что после него осталось. Нижняя лаборатория выгорела. Печь разрушена, часть материалов погибла. Этого уже хватает, чтобы искать другое место. Но есть ещё одно обстоятельство. Между лабораторией и музейной комнатой два этажа, а пожарный офицер не нашёл пути огня снизу вверх.
— Это уже установлено?
— Он готов подтвердить именно это. Причины обоих очагов пока устанавливают. За печь и порядок работы в лаборатории отвечает Бекетов, этого никто не оспаривает.
— Значит, восстанавливать прежнюю лабораторию вы не хотите?
— Не хочу. И, уверен, после официального разбора мне этого всё равно не позволят.
— Значит, лаборатории нет. А я только что потребовал от вас серию. Что собираетесь делать?
Кавелин ответил сразу:
— Урал.
— Поясните.
— В Петербурге каждая новая партия сырья сначала проходит половину страны, потом канцелярию, потом двор Корпуса и только после этого попадает в печь. Мы уже видим, что происхождение материалов влияет сильнее, чем считали год назад. На заводе можно сравнивать сырьё у самого источника и ставить плавки одну за другой, пока результат не перестанет зависеть от счастливого случая.
Ракитин медленно кивнул.
— Вот теперь разговор имеет смысл. Только времени на красивую науку у вас нет, Пётр Алексеевич. В двенадцатом я достаточно насмотрелся, что бывает, когда хорошее железо приходит после того, как оно понадобилось.
Он постучал пальцем по остаткам образца.
— Мне не нужен ещё один такой кусок через год. Мне нужно знать быстро: можете вы делать его снова или нет. Если для этого надо ехать к самой руде, езжайте. Завод для того и существует, чтобы металл выходил из печи серией, а не по одному счастливому случаю.
Ракитин уже не спорил с самим направлением работы. Более того, главное основание для переноса он только что назвал сам: время.
— Тогда остаётся одна трудность, Алексей Петрович. До Урала ещё нужно довезти людей и всё, без чего эта серия не начнётся. Летом один образец уже не доехал от Корпуса до моей квартиры. Бекетова ударили в проезде, деньги и часы оставили, металл забрали.
— Вы просите серьёзнее, чем кажется. Работа на Урале потребует дороги не один раз: туда пойдут люди, записи, материалы, обратно — результаты, потом новые партии. А у меня сейчас каждый офицер и каждый нижний чин уже числятся при какой-нибудь службе. Снять людей ради дела, у которого пока даже завод не назван, я одним своим желанием не могу.
— Пока я спрашиваю, возможно ли это вообще.
— Возможно. Но сначала вы должны превратить намерение в казённое дело.
Кавелин ожидал именно этого и потому промолчал.
— Если Горный департамент официально отправит на казённый завод материалы для опытных плавок по артиллерийской части, я смогу провести вопрос иначе. Такой груз идёт по описи, под ответственностью назначенного офицера; для сопровождения можно требовать нижних чинов. На Урале его примут наши люди при заводах.
— Вы готовы этого потребовать?
— Готов поставить под таким представлением своё имя. Это всё, что я могу обещать вам сейчас. Назначение людей зависит не от меня одного, а война уже разобрала большинство желающих путешествовать с ружьём.
Ракитин пока не дал ему ни офицера, ни единого солдата, но большего Пётр Алексеевич сегодня и не рассчитывал получить.
— А Бекетов и остальные?