Корни Империи

— Потому что после нападения я строил охрану против человека, которому требовалось приблизиться к вам извне. Внутри здания действовал осторожнее. Завести сюда своих означало посадить людей среди служителей, мастеровых, возможно, воспитанников. Каждый из них знал хотя бы одно: в этом подвале происходит нечто, ради чего моя канцелярия считает нужным смотреть изнутри. Я решил, что сама такая охрана создаст новый источник утечки и риск от неё окажется выше пользы.

— Решили неверно, — произнёс Кавелин.

— Теперь это очевидно.

Пётр Алексеевич медленно перевёл взгляд с печи на вскрытый жёлоб. До нынешнего утра эти две вещи существовали для него порознь: странность удачного опыта и старая медная труба, о существовании которой он ещё несколько часов назад не подозревал. Теперь между ними впервые возникла связь, пока слишком слабая для вывода, но уже достаточная, чтобы вернуться к событиям того вечера.

— Помните июльский рапорт воспитанников?

— Помню. В том числе звон, который вы тогда отправили обратно в трактир вместе с прочими чудесами.

Кавелин спорить не стал. Летом он действительно рассказал Рунову ровно столько, сколько счёл безопасным.

— Я тогда сказал вам не всё. В Корпусе действительно звенит железо с утра до вечера. Но тот звук существовал. В день нападения Бекетов получил первый результат, который я счёл действительно заслуживающим внимания. Металл после удара давал странный запаздывающий звон. Именно этот звук слышали воспитанники. Вечером Бекетов взял образец и понёс ко мне.

— Этого вы мне летом не говорили.

— Не говорил.

Рунов поднялся и подошёл к бывшему рабочему столу, глядя на почерневшую стену там, где ещё вчера лежали приборы и бумаги.

— Тогда начало июльской истории приходится отодвинуть назад, — произнёс он наконец и указал на медный раструб. — До сегодняшнего утра мы начинали искать с того момента, когда Бекетов вышел из Корпуса с образцом: кто его увидел, кто проследил, кто понял ценность вещи. Если здесь сидел человек и в тот вечер слушал, ему вовсе не требовалось видеть, что Бекетов прячет за пазуху. Достаточно было услышать необычный результат, а затем сообщить, что после опыта из лаборатории вышел один из участников.

— Пока это только возможность. Но раньше у нас не было даже её.

— Значит, тот, кто сидел наверху, мог передать сведения людям, напавшим на Бекетова.

— Мог, — спокойно согласился Рунов. — Но между «мог» и «передал» пока целая улица. Нам ещё нужен сам слушатель, его связь с теми людьми и хотя бы что-нибудь, что привяжет его к кладовой в нужный вечер. Пока труба дала нам направление поиска, а не виновного.

— Умеете вы испортить хорошее подозрение.

— Лучше испортить его здесь, Пётр Алексеевич, чем потом строить на нём дело.

Несколько секунд они молчали. Вода продолжала падать где-то возле печи. Снаружи, за маленькими подвальными окнами, проехала подвода; колёса прошли по промёрзшей улице с глухим деревянным грохотом. Корпус жил дальше.

Воспитанников переводили в другие комнаты, служители таскали мокрые доски, эконом наверху составлял список ключей. Кавелин посмотрел вверх.

— Допустим, человек приходил сюда регулярно. Что он мог вынести из таких обрывков?

— С первого раза немного. Но если слушать одни и те же голоса неделями, начинаешь различать манеру речи, имена, повторяющиеся слова, понимать, кто кому отвечает. Половину фразы съедает труба, вторую половину со временем достраивает привычка. Для формулы этого мало. Для понимания, когда здесь произошло нечто необычное, иногда хватит одного возгласа.

Год с лишним лаборатория разговаривала сама с собой. Бекетов спорил с Анной, с Кавелиным, с собственными плавками; называл вещества, ругался на партии сырья, выкрикивал результаты раньше, чем успевал их записать. Десятки разговоров, которые Пётр Алексеевич считал защищёнными уже тем, что они происходили под землёй между своими. Теперь невозможно было определить, какие из них действительно остались между своими.

— Для этого надо знать, когда приходить.

— Да. Но человеку, имевшему законный повод бывать в этой части Корпуса, задача была куда проще, чем постороннему. Работа лаборатории оставляла след задолго до первого слова: приносили уголь и руду, ходили мастеровые, растапливали печь. Понимать опыты Бекетова ему не требовалось. Достаточно было знать распорядок и видеть, когда подвал начинал жить иначе обычного.

Над ними, в кладовой, оставались два закрытых устья. Одна линия уже привела к лаборатории; куда шли две другие, ещё предстояло выяснить. И всё же в разговоре осталось нечто, к трубам прямого отношения не имевшее.

Летом Кавелин исходил из того, что люди Рунова работают снаружи. Внутренний круг он считал своим, и Глеб Сергеевич этого не оспаривал. Теперь же он говорил об отсутствии своих людей внутри Корпуса как о собственной ошибке, словно право решать этот вопрос принадлежало ему с самого начала.

Возможно, Кавелин просто придавал лишний вес словам человека, привыкшего отвечать за порученное. После бессонной ночи это случалось и с более рассудительными людьми. Делать из одной интонации вывод он не собирался. Но Кавелин её запомнил.

Рунов остался в Корпусе вместе с Дерябиным. Им предстояло разобраться с нынешними ключами, поднять сведения о прежних служителях и попытаться без нового вскрытия стен установить хотя бы направление двух остальных труб. Кавелин ещё до сумерек приехал на Гороховую.

В департаменте уже знали о пожаре. Это обнаружилось прежде, чем Пётр Алексеевич успел снять шинель: в передней его остановили дважды, один чиновник спросил о верхнем этаже, другой о воспитанниках, а возле канцелярии писарь, увидев на рукаве Кавелина засохшую сажу, вдруг сделался необыкновенно занят бумагами.

Обручев был у себя. Перед ним лежала раскрытая входящая книга, рядом сохла свежая копия отношения из Горного корпуса.

— Пётр Алексеевич. Я с утра посылал узнать, но оттуда отвечают одно и то же: пожар потушен, разбор продолжается. Что с людьми?

— С людьми обошлось, Иван Платонович. С самой лабораторией хуже.

Кавелин взглянул на отношение из Корпуса. Там было написано именно то, что и полагалось писать о пожаре в казённом здании: где начался, когда замечен, какие помещения повреждены, сколько людей участвовало в тушении. Ночь, прожитая среди дыма, криков и ледяной воды, уже успела превратиться в четыре аккуратных абзаца.