Страница 59 из 119
— В происхождении. Волластон показывает нам, что для металла имеет значение всё сделанное с ним прежде печи. А вторая часть депеши говорит, где искать сырьё: среди тяжёлых остатков золотых промывок.
— И?
— И я предлагаю пока вообще не искать платину.
— Это любопытный способ исполнить поручение.
— Зато тихий. Если спросить по округам, имеется ли в России платина, через месяц о ней будут рассуждать в трактирах. Я хочу спросить другое: что остаётся после промывки золотосодержащих песков? Что мешает работе, что выбрасывают, что принимают за бесполезный сор?
— Вы предлагаете искать неизвестный металл по мусору?
— Нет. Я хочу получить образцы того, что именно они выбрасывают.
Гурин придвинул к себе чистый лист.
— Сколько округов?
Решили в четверть часа. Гурин, выслушав, сколько займёт обычный круг ведомственной переписки, согласился, что одним казённым путём ограничиваться нельзя.
По горным начальствам надлежало пустить циркулярное предписание. Над словами его Гурин потрудился лично, тут же, начерно, на обороте пробирного бланка, добиваясь той степени скуки, при которой бумага проходит через все руки непрочитанной.
О представлении в департамент, для минералогического обозрения, проб тяжёлых остатков, получаемых при промывке золотосодержащих песков, с точным означением места, времени и обстоятельств добычи.
Гурин перечитал написанное и удовлетворённо кивнул.
— Кто прочтёт, тот уснёт. Сие в нашем деле высшая из похвал.
Одновременно Кавелин должен был действовать частным порядком: через заводчиков, демидовские и другие конторы, где у него был свой ход и где вопрос, заданный за обедом, обгонял казённую переписку месяца на три.
Егор Дмитриевич обещал к сему несколько частных писем, не называющих настоящего предмета дела, но отворяющих нужные двери без дальнейших объяснений.
Уже у двери Гурин задержал Кавелина за локоть.
— Один вопрос, Пётр Алексеевич, без протокола. В декабре, когда вы говорили государю о Волластоне, платину вы действительно ставили в число будущих задач или привели для полноты?
— Для полноты, ваше превосходительство. Как вносят в опись ветхий флигель.
— Вот и я так подумал. — Гурин отворил дверь, и грохот ворвался в комнату. — Утешительно знать, что Провидение читает наши описи внимательнее нас самих.
Петербург, лаборатория, вечер того же дня.
К Бекетову Кавелин поехал прямо из крепости, не заезжая домой. Он знал за собой привычку: за ночь любая новость успевала обзавестись десятком уточнений и предосторожностей. Эту следовало передать сразу.
Рабочий день в лаборатории заканчивался. Печь уже держала только остаточный жар; пахло углём, окалиной и остывшим чаем. Анна у лампы переносила дневные записи в чистовой журнал. Бекетов сидел перед стеллажом с пробами и перебирал глазами последние неудачные плавки.
Кавелин рассказал им о депеше сразу, ещё не снимая шинели. Про Волластона он сказал кратко: имя Бекетову было известно и без него. Зато подробно изложил другое: английский способ начинался до плавки и полного расплава не требовал.
Потом Кавелин перешёл ко второму поручению государя: искать в тяжёлых остатках золотых промывок то, что прежде считали бесполезной примесью. До конца объяснить замысел он не успел.
— Повторите! — воскликнул Бекетов, вставая.
— Что именно?
— Он получает ковкий металл, не расплавляя его привычным способом?
— Так утверждает донесение.
Бекетов заходил по лаборатории, громко разговаривая уже скорее с самим собой:
— Постойте же… Как? Без расплава? Нет, невозможно. Хотя… постойте. Если сведения верны… Но кислота, потом порошок…
Он резко остановился перед Кавелиным и протянул руку.
— Дайте!
— Нет.
— Почему? — опешил учёный. Анна уже не скрывала улыбки.
— Потому что это государева депеша, Александр Павлович. В руки я её вам не дам.
— Тогда читайте ещё раз, будьте так добры, сударь!
Кавелин медленно прочёл:
— «По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом».
Кавелин дочитал. Бекетов посмотрел на шкаф. На второй полке стояли две одинаково подписанные коробочки В-1. Бекетов сделал шаг к шкафу и уже взялся за дверцу.
— Александр Павлович.
— Даже не начинайте, Пётр Алексеевич!
— Тогда мы сэкономим время. Первую В-1 вы сегодня не получите. Ни одной из двух долей.
— Пётр Алексеевич… ну почему же так…
— Именно потому, что теперь они могут оказаться единственными двумя долями, которые у нас действительно есть.
За дверцей лежал остаток первой В-1 — те две доли, которые Анна взвесила после сороковой плавки и которые Кавелин велел опечатать. Если одинаковая маркировка ещё не доказывала общего происхождения, именно они могли оказаться единственным сохранившимся материалом удачного опыта. Обе доли умещались в коробочке размером с табакерку.
— Полгода, — произнёс Бекетов, отпуская дверцу. — Полгода я грешил на печь, на поташ, на собственные руки и голову. На Анну Сергеевну грешил, прости меня, Господи, думал, ошибка в записях. А ошибка сидела в шкафу.
Бекетов отпустил дверцу и вернулся к столу.
— Академические записи по обеим выдачам я сегодня показывал его превосходительству. Дороги их расходятся много выше нашего шкафа. Архивы беру на себя: это работа по моему цеху. А вам, Александр Павлович, придётся расширить допрос.
Анна подтянула к себе сентябрьскую таблицу, перечитала верхнюю строку и взяла чистый лист.
Бекетов подошёл к её столу. Кавелин остался возле печи, не вмешиваясь. После разговора с Гуриным ему было любопытно увидеть, что сделают с той же самой мыслью люди, привыкшие проверять её огнём, а не бумагой.
Анна провела пальцем вдоль верхней строки.
— Здесь записано, откуда пришла партия. Но что с рудой делали до неё — нет.
— Дробление. Потом промывка.
Анна провела первую линию и написала: «Дробление». Рядом оставила место для инструмента. Для промывки места понадобилось больше.
— Правильно, — сказала Анна. — Только теперь получается, что мы всё равно начали посередине.