Корни Империи

Александр Павлович уже открыл рот для возражения, но задержался. Взгляд его вернулся к старой таблице. Там всё было аккуратно, красиво: происхождение партии, вес, состав, жар, время нагрева, охлаждение, результат. Семь месяцев работы, приведённые в порядок тонкими чернильными линиями.

Он взял журнал за нижний угол и придвинул к себе.

— Вот руда, — сказал Бекетов, указывая на первую графу. — Допустим, мы знаем, откуда её взяли. Вот партия, мешок и проба.

На графе «Состав» Бекетов замолчал. Несколько секунд слышно было только печь. Внутри осыпался прогоревший уголь, и железная заслонка тихо щёлкнула от перемены жара.

— А между ними пусто, — задумчиво произнёс Бекетов.

Анна посмотрела на него и сказала.

— Старые пробы тоже перенесём сюда, — сказала Анна. — Только почти все графы останутся пустыми.

Бекетов придвинул к себе старую таблицу.

— Пусть остаются. Где не знаем, так и пишите: «неизвестно». А для новых спрашивайте, чем промывали, сколько раз, что отделяли первым и что оставалось в тяжёлом остатке.

Теперь Анна писала быстрее, оставляя между новыми пунктами свободное место.

— После промывки?

— Сушка.

— Где?

Бекетов посмотрел на неё.

— Анна Сергеевна, если так пойдёт, через час вы спросите фамилию человека, который нёс мешок от сарая.

Она подняла глаза от бумаги.

— Если две одинаково подписанные пробы дают разный результат, я пока не вижу оснований считать этого человека совершенно безразличным.

Бекетов снова посмотрел на две коробочки В-1 в шкафу.

— Пишите, кто отбирал, чем дробили, где сушили и сколько лежало до отправки. Отдельно — всё, что делали с пробой до лаборатории.

Анна придвинула лист ближе к лампе. Чернила на первых строках ещё блестели.

— А состав?

Бекетов провёл карандашом поперёк старой таблицы, от первой графы к последней.

— Состав оставьте. Перед ним добавьте обработку сырья.

Кавелин уже надевал перчатки, когда заметил среди отставленных проб небольшой металлический брусок — тёмно-серый, ровный, со следами напильника на грани и с выбитым номером одной из последних, безнадёжных плавок.

— А это?

Александр Павлович оглянулся и махнул рукой.

— Ничего интересного. Крепче прежнего, лучше держит повторный нагрев. Обычный хороший металл.

— Насколько хороший?

Бекетов пожал плечами.

— Лучше корпусного железа. После повторного нагрева меньше ведёт, при ударе держится прилично. Для пушки, возможно, полезный.

Кавелин взял брусок, взвесил его на ладони. Брусок был увесистым, ровным, ничем не примечательным.

— Возможно?

— Пётр Алексеевич, по сравнению с сороковой это просто хорошо сделанный металл.

— Государство иногда бывает благодарно и за хороший металл. Дайте во что завернуть.

— Да бога ради, берите. Если эта неудача приведёт в мой подвал ещё одного чиновника, тем более забирайте.

Пётр Алексеевич улыбнулся, завернул образец, попрощался и вышел из лаборатории.

На дворе уже стояла ночь, синяя от мороза. Фёдор дремал на козлах, глубоко втянув голову в воротник; лошадь переступала у стены, и под копытами сухо ломалась корка снега. Кавелин сел в возок и запахнул шинель. Пока Фёдор выбирался на улицу, Пётр Алексеевич оглянулся на тёмный корпус.

У самого цоколя, почти вровень со снегом, желтело узкое подвальное оконце лаборатории. Решётка делила свет на несколько ровных полос. Больше отсюда увидеть было нельзя, да и незачем. Пока там горела лампа, Бекетов наверняка ходил от печи к столу, Анна писала, а через час оба уже спорили бы о том, какую графу забыли добавить к новой таблице.

За последний год начало опыта всё время отодвигалось назад. Сперва они искали правильный состав. Потом выяснили, что мало смешать нужное: важны жар, время и охлаждение. Следом пришлось отступить ещё дальше — к мешку, партии, месту добычи. Сегодня Волластон заставил сделать ещё один шаг: смотреть, что происходило с веществом прежде, чем оно вообще приблизилось к тиглю. Всё это было правильно. И всё же Кавелин чувствовал в этом одну опасность.

Можно было составить безупречную ведомость: откуда взята руда. Можно было расписать путь каждой крупицы от речного песка до молота и однажды решить, что теперь учтено всё. А потом посадить у этой безупречной ведомости другого человека — и получить обыкновенное железо.

Бекетов месяцами разговаривал с металлом, пока любой другой давно написал бы заключение о бесперспективности работ. Анна замечала различие там, где одинаковые строки журнала предлагали считать вещи одинаковыми. Даже Гурин сегодня, получив государев вопрос, первым делом начал думать не о платине, а о людях, которым этот вопрос можно задать так, чтобы они действительно посмотрели в свои отвалы.

Государство особенно любило порядок именно потому, что его можно было передать следующему чиновнику вместе с папкой. С людьми выходило хуже.

Осенью двенадцатого от Кутузова тоже ждали понятного порядка: дать сражение, защитить Москву, отступать лишь тогда, когда отступление можно объяснить на карте. Исполнять военное дело так, чтобы каждый следующий шаг вытекал из предыдущего и никому при дворе не приходилось мучительно объяснять, почему армия делает не то, чего от неё ждут.

Кутузов выбрал армию вместо порядка. Отдал Москву, сохранил людей, дождался, пока неприятель начнёт пожирать собственное наступление, а потом погнал его к границе.

Будь Михаил Илларионович человеком, способным лишь добросовестно исполнить предписанное, государь нынче вряд ли находился бы со своей армией посреди Европы и присылал в Петербург загадки о белом металле.

Нет, подумал Кавелин. Значение имело всё: руда, промывка, порядок действий, жар и каждая чёртова бирка на академическом ящике. Но всё это начинало работать лишь тогда, когда попадало в руки человека, которому мало правильно исполнить опыт. Ему нужен ответ.

— Трогай, Федя.

Фёдор встряхнулся, подобрал вожжи. Возок качнулся, полозья с сухим скрипом пошли по снегу. Кавелин больше не оборачивался.