Корни Империи

Он сжёг черновик разбора в печи, проследив, чтобы лист прогорел до пепла, беловую запись и цифирные листы убрал туда, где им полагалось жить. Потом отпер дверь и позвонил.

Пока слуга чистил шинель, Кавелин перебирал возможные места встречи. На той неделе Егор Дмитриевич собирался на Монетный двор по делу о пробах; Кавелин знал об этом из канцелярских разговоров.

Чиновнику особых поручений вполне естественно было сопровождать директора департамента в казённое место. Отдельной встречи назначать не требовалось, а среди шума мастерских разговор едва ли кто услышит.

Петербург, Монетный двор в Петропавловской крепости, спустя несколько дней.

Через Неву ехали по льду, наезженной зимней дорогой к крепости. Глядя из возка на приближающийся шпиль, Кавелин вспомнил, что год с небольшим назад уже ехал этим путём к Гурину.

Тогда от него требовалось найти людей и дать делу законный ход. Теперь он снова ехал через ту же реку и вёз Егору Дмитриевичу следующую часть того же дела.

В цехах Монетного двора грохотало так, что удары прессов отдавались в ноги. За стеной визжала сталь, где-то с сухим звоном ссыпался металл. Воздух был горячий, тяжёлый от угольного дыма, масла и кислого духа пробирных работ.

Рабочие оборачивались на проходившее начальство, кланялись и сразу возвращались к делу. Никто ради директора департамента станка не останавливал, и Петру Алексеевичу такой порядок нравился.

Гурин шёл по цехам со здешними чиновниками, останавливался у печей и весов, спрашивал о пробах, расходе и выходе металла. Ответы он сверял с тем, что прежде видел в ведомостях.

Кавелин шёл немного позади, в разговоры здешних чинов не вмешивался и отвечал лишь тогда, когда Гурин обращался к нему.

У пробирной части задержались дольше. Егор Дмитриевич потребовал последние пробы, и здешний чиновник принялся раскладывать перед ним записи и чёрные черепки с крошечными зёрнами очищенного серебра. Пётр Алексеевич смотрел на них с невольным интересом. Пробирщик заранее знал, что именно должен отделить от примесей. Им с Бекетовым уже год приходилось работать в обратном порядке: сперва получить странный результат, а потом выяснять, что его вызвало.

Обход кончился в третьем часу пополудни. Свиту отпустили, а здешний начальник предоставил гостям комнату при пробирной части. Здесь было тепло и тихо относительно цехов; единственное окно выходило на заснеженный двор. На длинном столе стояли весы под стеклянными колпаками. За стеной мерно ухали прессы. Разговор из комнаты дальше двери едва ли было слышно.

Когда за последним чиновником закрылась дверь, Гурин остался стоять у стола. Подождал, пока шаги стихнут в коридоре.

— Пётр Алексеевич. Полагаю, пробы серебра занимают вас нынче менее всего. Извольте.

Кавелин достал из портфеля беловую запись депеши и положил перед ним. Егор Дмитриевич придвинул лист ближе к окну. В первый раз прочёл быстро, до самой подписи. Затем вернулся к середине, перечитал медленнее и задержался на одной строке.

— «Узнайте через Е. Д.», — прочёл он вслух. — Вот, стало быть, и моя очередь? Прежде чем вы начнёте, Пётр Алексеевич, одно слово, чтобы между нами не осталось невыясненного. Я год смотрел, как через мой департамент идёт государево дело, а вы показываете мне столько, сколько требуется для следующей подписи. Рескрипт я видел собственными глазами. Что именно поручено — знал. Почему вам сегодня требуется одна руда, завтра другая и отчего после каждой неудачи список расходов только растёт — уже нет. Я с этим мирился и утешался тем, что при вашей осторожности вы, по крайней мере, свернёте себе шею аккуратно, без брызг на департамент. Это сказано. Более к сему не возвращаюсь.

Он отпустил край листа.

— Теперь рассказывайте. Начните с провала.

И Кавелин рассказал — с провала.

Он рассказывал стоя, вполголоса, под мерные удары за стеной. Начал с сороковой плавки шестнадцатого июля: рассказал о запаздывающем звоне, забоине на молоте и нападении на Бекетова.

Сорок первая, поставленная по той же записи, рассыпалась после первого удара. Сорок вторая подошла ближе: звон вернулся, сердцевина сохранила форму, затем треснула и разрушилась. После неё Бекетов менял жар, время нагрева, количество добавки; сорок восьмая закончилась тем же, чем большинство прежних опытов, — мёртвым металлом.

К концу августа они начали искать ошибку уже за пределами самой плавки. В сентябре потребовали не просто «уральский шлих», а отдельные пробы с точным происхождением, и тогда открылось ещё одно несходство.

— В-1, — сказал Кавелин.

— В-1? — переспросил Гурин. — Это ещё что?

— Моя метка. Под ней в лабораторию шли небольшие пробы Палласова железа из академического собрания.

— Того самого?

— Того самого. Первая проба участвовала в сороковой плавке. Когда её запас пришлось пополнять, мы получили из Академии второй образец. По бумагам — тот же источник. По результату — уверенности в этом всё меньше.

Пётр Алексеевич достал из портфеля две сопроводительные записи и положил рядом.

— Первая проба числилась за старым поступлением Палласовой массы. Нынешнюю бирку переписали при одном из академических переучётов со старой. Сама прежняя бирка утрачена. Вторая проба хранилась в другом шкафу и вошла уже в позднейшую опись. Связь с Палласовым железом там проставлена другой рукой, со ссылкой на реестр, которого мне в Академии найти пока не удалось.

— В выдаче оба образца именуются одинаково. Но документальная дорога у них разная. Между нами и самой находкой — два шкафа, несколько переписанных бирок и почти сорок лет чужой аккуратности.

Гурин перечитал обе бумаги. Потом положил их на стол, выровняв края.

— И вы считали это одним веществом?

— Мы считали одним источником.

— На основании чего?

— На основании надписи на ящике.

Гурин поморщился.

— Пётр Алексеевич. Вы почти год прятали от меня дело государственного значения, чтобы в конце концов признаться, что зависите от почерка кладовщика?

— Если выразиться столь изящно, ваше превосходительство, положение именно таково.

Гурин ничего не ответил. Постучал пальцем по первой записи, придвинул вторую и снова сравнил пометы.

— Хорошо, — сказал наконец Егор Дмитриевич. — О шкафах будем думать. Теперь объясните мне другое. Депеша и ваши академические бирки сошлись у вас в одной точке. Где?

Кавелин коснулся пальцем края государева письма.