Страница 18 из 119
Он потянулся к ручке. Та внезапно дёрнулась под пальцами. Дверь распахнулась, в коридор вылетел молодой человек с закопчённым лицом, захлопнул её пяткой и рявкнул:
— Ложись!
Молодой человек ударил его плечом в бок, сбил с ног и накрыл собой. Кавелин успел подумать лишь о том, что падать посреди казённого коридора в мундире особенно нелепо.
За дверью глухо рвануло, словно под полом лопнула огромная пружина. Створка дрогнула на петлях, из щели над косяком посыпалась известь.
— Вот те раз… — выдохнул голос над ухом. — Всё-таки «чуть-чуть» оказалось чуть больше, чем надо.
Тяжесть сползла. Звон в ушах отступал медленно, нехотя. Кавелин поднялся на локти и увидел своего спасителя.
Перед ним стоял молодой человек в мундире Горного корпуса, только теперь щедро украшенном подпалинами. Волосы торчали дыбом, брови были подпалены: он явно спорил с печью лицом к лицу и проиграл. На переносице тянулась тонкая красная полоска свежего ожога. На левой ладони, когда он протянул руку, обозначилась вторая полоса, старая, побелевшая, — эта лаборатория взрывалась явно не в первый и не в последний раз.
— Живы? — вполне деловым тоном спросил он и протянул руку.
Кавелин принял её, поднялся, отряхивая шинель.
— С какой стороны смотреть, — сухо заметил он, всё ещё плохо слыша собственный голос. — Вы всегда так встречаете посетителей?
— Саша! — раздалось из-за спины, и голос этот не сулил ничего хорошего. — Да пропади ты пропадом! Да чтоб у тебя в печи уши сгорели и брови!
— О, Кузьма! Ты чего пожаловал? С новостями или поручением? — совершенно серьёзно спросил спаситель Кавелина.
— Он сопроводил меня до вашей лаборатории, Александр Павлович, и сейчас удалится, — холодно и жёстко сказал Кавелин, не оборачиваясь. — Благодарю, кадет, вы свободны.
Тот посмотрел на Бекетова весьма недружелюбным взглядом, отряхнулся и пошёл назад, ощутимо припадая на правую ногу.
Дверь лаборатории теперь стояла приоткрытой, дым тянуло наружу. На пороге валялся обломок глиняного тигля.
По коридору уже неслись шаги и возмущённый голос:
— Что там у вас опять, Александр Павлович?! В прошлом месяце стекло в окнах полопалось, теперь что?!
— Ничего, Пётр Ильич, — не повышая голоса, отозвался молодой человек. — Газы потребовали больше места, чем им отвела печь. Печь возразила. Стержень цел, лаборатория тоже; пострадали одни мои брови.
Он наклонился, поднял с пола обгоревший металлический стержень, провёл по нему большим пальцем и чуть улыбнулся — задумчиво-радостно, как человек, только что получивший подтверждение навязчивой догадке.
— Это что было? — спросил Кавелин.
— Не совсем то, что я рассчитывал увидеть, — медленно произнёс молодой человек. — Но гораздо ближе к тому, что нужно. Я добавил к углю крупицу селитры и ещё одну вещь, которую, с вашего позволения, вслух в коридоре называть не стану. Смесь принялась за дело с большим усердием, чем я рассчитывал.
— Александр Павлович, — тяжело сказал Пётр Ильич, надзиратель Горного корпуса — я вас очень прошу: бумагу о своих опытных замыслах показывайте мне до, а не после! Сердце-то одно!
— Зато у империи будет чем его прикрыть, — пробормотал молодой человек, всё ещё изучая стержень. — Простите, Пётр Ильич, всё в пределах лаборатории. Стены стоят, воспитанники целы, начальство живо. Для науки — роскошь.
Он наконец оторвал взгляд от металла и повернулся к Кавелину.
— Простите, я не представился, — без капли сожаления или стыда произнёс учёный. — Младший исследователь Горного корпуса, Александр Павлович Бекетов. Если вы из пожарной команды — клянусь, ближайшие две недели ничего взрывать не буду. По крайней мере, намеренно!
— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, — спокойно ответил Пётр. — Департамент горных и соляных дел.
Надзиратель вытянулся, студенты за его спиной перестали шептаться.
— Вот видите, — добавил Бекетов, — один лопнувший тигель — и к нам уже пожаловало само горное ведомство. Опыт следует признать удачным. Прошу внутрь, пока сюда не сбежался весь корпус.
Пётр Алексеевич переступил порог. Внутри царил рабочий разгром. Вдоль стены тянулся ряд маленьких печей: муфельная для проб, рядом угольный горн с мехами. На чёрном железе лежали щипцы, тигельные подставки, пинцеты. На столе стояли фарфоровые тигли и пробирные чаши, угольный брусок с выемками и паяльная трубка для малых проб. По стенам тянулись полки со склянками под пробками и сургучом: селитра, поташ, купорос зелёный и синий, свинцовый глет. На другом столе разместились двучашечные весы и лоток с гирями.
У окна стоял вольтов столб: медные и цинковые кружки, переложенные смоченным в рассоле сукном, поднимались на деревянной подставке неровной колонной. От верхнего и нижнего дисков тянулись обмотанные шёлком проволоки к латунным зажимам.
На полу белела осыпавшаяся известь, но стены держались, как и говорил Бекетов.
— Извините за форму приёма, — пробормотал Александр Павлович, быстро смахивая штукатурку с табурета. — Обычно нас сначала ругают, потом спрашивают, что мы сделали, и только в третью очередь интересуются результатами. Вы, судя по мундиру, пришли в несколько ином порядке.
— Я, признаться, рассчитывал войти в лабораторию, не ощутив себя ядром в пушечном стволе, — заметил Кавелин. — Но, с другой стороны, ваша репутация подтверждена.
— Как вы её формулируете? — оживился Бекетов. — «Сумасшедший, который всё время что-то подрывает»?
— Человек, который не боится довести опыт до конца, даже когда на полпути уже становится страшно, — ответил абсолютно серьёзно Кавелин.
Бекетов на секунду притих. Где-то в глубине лаборатории тихо капала вода.
— Если вы пришли напомнить, что опыты надлежит производить по заведённому порядку, а начальство не тревожить взрывами, прошу избавить нас обоих от длинной речи. От порядка я отступил всего на один тигель.
Он показал рукой на лабораторию, положил обгоревший стержень на стол и продолжил:
— Ладно, коллежский советник. Садитесь уже, да расскажите, что именно от меня хотят наверху.
— Хотят, чтобы пушки перестали рваться, — ответил Кавелин. — Чтобы стволы держали больше пороха и больше выстрелов, чем выдерживают французские. Хотят щит для России.
— Щит… — повторил Бекетов, крутя в пальцах обгоревший стержень. — Щит — это не то, что блестит на параде. Щит — это то, во что попадает ядро вместо груди.
Он поднял взгляд: