Сын пекаря

— Четыре и три четверти, — сказал он, пощелкав костяшками абака. — Двести девяносто нуммиев с тебя.

— Да с чего бы? — удивился Прим. — Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта — тридцать. Четверть — пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?

Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.

— Эту не возьму, — отодвинул он какой-то медяк. — Тертый очень.

— Да ты не то лик августа Константина не узнал? — ахнул Прим и заголосил. — Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.

— Да заткнись ты уже! — зарычал мясник. — Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!

Он сгреб остальное, не глядя, а Прим, незаметно приклеив к ладони пять медяков, удовлетворенно махнул. Бывай, мол. Он повесил корзинку на руку и пошел через толпу, впитывая в себя ее запахи и звуки. Толпа в Риме всегда пахнет одинаково: дымом, чесноком и трудовым потом. Сиятельных патрициев на этом рынке не встретить, а потому и аравийских ароматов не встретить тоже. Тут простые люди, и мысли у них простые. Так и слышится вокруг:

— Скоро море закроется…

— А что слуги анноны говорят? Хватит зерна на зиму?

— Я слышал, хватит. В Остии много, и в Путеолах тоже.

— Хвала Юпитеру Капитолийскому. Не оставил детей своих.

— Даст Христос, дотянем до весны.

— Слышали, люди, учение отца Пелагия в Карфагене осудили?

— Аколита (1) Льва послали. На диво разумен, говорят. Не по годам.

— Ах! Святого отца Пелагия! Да как могли!

— Блудослов Пелагий твой. Правильно судили его.

Прим потолкался еще немного и вышел на улицу. Он приметил, какая лавка по счету у того мясника. Зашел сзади, полюбовался на дверь, через которую поставляют туши, и поморщился. Улица здесь уж очень людная. День и ночь толпится народ. Прим вздохнул и пошел к дому. Купленное им мясо покрошат мелко-мелко и положат в лепешки. Если к матушке Марцелле подлизаться, то она даст такую. И Прим, проглотив слюну, ускорил шаг.

* * *

Марк сидел в пекарне, читая вощеные таблички. Напротив него расположился откупщик Ремигий, с которым они сверяли каждое имя и каждую сумму. Откупщик пыхтел, гоняя туда-сюда костяшки абака, и только дивился, как быстро молодой пекарь считает в уме или покрывая табличку странными закорючками. Сколько раз проверял за ним Ремигий, пекарь неизменно оказывался прав. Уже и лихву срезал зеленщику, и долг пекарю-пьянице уменьшил…

— Тяжело с тобой дела вести, — манцепс промокнул обширную лысину. — Откуда ты взялся такой?

— Родился тут, — ответил Марк. — Вот смотри, почтенный. У нас с тобой всего три имени осталось. Они каждый месяц понемногу отдавать будут. Своими богами поклялись в том.

— Добро, — ответил откупщик и сложил дощечки, сухо щелкнув деревом оправы. — И вроде тяжелый ты человек, пекарь, неприятный очень, дерзкий не по годам. Но дела с тобой вести можно. Не виляешь, как шлюха задницей, слово держишь.

— А я не золотой солид, чтобы всем нравиться, — резко ответил Марк, и откупщик гулко захохотал, утирая слезы.

— Хорошо сказал, парень. Ох и язык у тебя!

— Лепешкой моей угостишься? — намекнул Марк, показав еще и на кувшин с вином.

— Можно, — одобрительно кивнул откупщик. — Наслышан я, как ты развернулся. Вкушшно как! — еле выговорил он, набив рот. — Мясо! Сыр! О-о-о!

— Рад, что тебе понравилось, почтенный, — кивал Марк улыбаясь. Он весьма доволен этим знакомством. Откупщик — государственный человек. Он куда выше простого мастера стоит.

— Теперь-то я понял, почему на тебя другие пекари жаловаться ходили, — сыто рыгнул откупщик, съев три куска и как следует запив их вином.

— Кто ходил? К кому? — сузил глаза Марк.

— Не знаю, — равнодушно ответил тот. — Злобятся на тебя. Говорят, чужих покупателей к себе переманиваешь, дела нечестно ведешь. Ты богатеешь, они беднеют.

— Так пусть работают лучше, — Марк сжал кулаки в бессилии. Он и сам знал, что нет здесь свободной конкуренции.

— Не умеют они лучше, — пожал плечами манцепс. — Ты молодой, резвый, как призовой жеребец. А они ослы, которые по кругу ходят, чтобы зерно смолоть. Понял мою мысль?

— Так мне теперь ослом стать? — возмутился Марк.

— Я тоже молодым был, — усмехнулся откупщик. — Думал, горы сверну, в сенаторы выбьюсь. Ну ладно, приврал насчет сенатора… Но богатеем хотел из первых быть. На родню лавки записать, схорониться в норку и жить припеваючи. Не вышло.

— Почему? — жадно спросил Марк.

— Да потому что пришли люди с императорскими печатями, — на лице Ремигия промелькнула гримаса. — Пришли и пояснили, как жизнь на самом деле устроена. Если ты жеребец призовой, но родился не в той конюшне, крутить тебе жернов с другими ослами вместе.

— Прорвусь, — одними губами сказал Марк. Казалось, не слышно ничего, но откупщик его понял.

— Никто тебе забогатеть не даст, парень, — Ремигий вытер сальные губы. — Я вот не слышал, чтобы у тебя покровитель был. А раз так, жди гостей. Придут люди из префектуры и так тебя штрафами обложат, что взвоешь.

— Да за что? — вскинулся Марк.

— Да за то, что могут, — пожал плечами откупщик. — У них есть печать в руках, а у тебя ее нет. Ты обычный пекарь, дерьмо ослиное, которое человеком себя возомнило. Им в радость такому, как ты должное место указать.

— Уже что-то знаешь? — спросил Марк, кусая губы.

— Нет, — равнодушно ответил Ремигий. — Но я давно живу на свете. Люди не хотят делать лучше себе, они хотят, чтобы соседу было так же плохо, как им. Никто не любит выскочек. Я знаю людей, мальчик. Знаю их куда лучше, чем хотел бы. Спасибо за угощение!

Откупщик встал и пошел на выход, а Марк невидяще смотрел в стену. Каждое услышанное слово жгло ему душу. Прав негодяй Ремигий, кругом прав. Если нет могущественного покровителя, любой чинуша разорит тебя взятками и штрафами. Простому пекарю нечего противопоставить такой силе.

* * *