Сын пекаря

Им толкаться в потной толпе, тянущей руки за тессерами, не было никакого интереса. И впрямь, там если не затопчут, то уж платья испачкают точно. Или, того хуже, порвут.

Ребята побежали к Септиманским воротам, войдя через которые можно попасть прямо к Марсову полю, а оттуда — к Целию, где и стояла главная церковь Рима. Они успели вовремя. Пресвитеры и дьяконы толпились у входа, а сам епископ Зосима ждал внутри. Он выйдет последним. Не к лицу такой персоне спешить.

Марк, Прим и Секунд пробились поближе, и уже через четверть часа магистр армии Констанций подъехал к ступеням базилики и спешился. Папа вышел через пару минут. Старец шел медленно, он явно нездоров. Слухи по городу ходили, что сейчас епископ Зосима больше лежит, чем служит. В церкви его видят нечасто.

— Смотри! Смотри! — Прим толкнул Марка. — Священные головы вынесли!

Констанций подошел к папе, поцеловал его руку, украшенную перстнями, а потом почтительно приложился к серебряным реликвариям, в которых хранились головы апостолов Петра и Павла. Люди заорали в восторге, но не от благочестия светлейшего, а от того, что в толпу полетели деревянные дощечки-тессеры. Невообразимая давка и начавшиеся драки не могли усмирить даже солдаты из городских когорт. По спинам римлян заходили палки, но это никого не останавливало. Повезло только Секунду, который поднял тессеру прямо с земли.

— Мясо! — показал он Марку, но радости на его лице не было.

— Мясо, — мрачно повторил Прим. — Старший, ты ведь обещал, что мы накажем ту сволочь, что матери зубы выбила. Забыл?

— Не забыл, — поморщился Марк. — Обещал, значит, сделаю. Пошли отсюда, пока не затоптали.

Они вернулись в пекарню к вечеру. Тит, глядя на сына, ворчал по-стариковски.

— Ну, хоть игр в этому году не стали устраивать. Вот в прошлом, когда Констанций консулом был, и скачки давали, и зверей травили, и акробаты с танцовщицами людей веселили. На коллегию пекарей тогда тоже подать наложили. За свой счет хлеба печь заставили, чтобы народу раздать. Вот я повеселился тогда…

— Да ладно тебе, отец, — примирительно сказал Марк. — Помню я те скачки. Хорошо же было.

— Хорошо было двадцать лет назад, — бурчал Тит. — Тогда с простых людей деньги не собирали. Консулы свои тратили. Вот, помню, сын Симмаха в должность претора (1) вступал, так отец его две тысячи либр золота потратил. Даже последние босяки целую неделю белый хлеб ели и свининой рыгали. Вот это, я понимаю, веселье!

— Пошел я тесто месить, — вздохнул Марк.

— И то правда, иди, — кивнул Тит. — Прим уже воды натаскал.

* * *

Несколько следующих дней Субуранский спуск напоминал улей, в который ткнули горящей головней. Люди гудели, словно рассерженные пчелы, но понемногу гудение становилось все тише, пока не прекратилось совсем. Субура, которую всколыхнули необычные события, поговорила немного и вновь погрузилась в привычную жизнь. Жизнь Марка тоже стала прежней, но лишь отчасти. Кое-что все-таки изменилось.

Первое — это его лепешки. Их стали брать охотней, чем раньше, причем иногда люди делали крюк, чтобы зайти за ними специально. Многие даже не скрывали, что просто хотели посмотреть на пекаря, о котором все говорят.

Второе — это внимание женщин. Он не раз и не два отказывался понимать весьма прозрачные намеки соседок, решив не гадить там, где живет. Они ведь замужние почти все, а тут ни у кого нет тайн, да и быть их не может. Через тонкие стены слышно абсолютно все. Ну его! От греха подальше!

А вот третье стало для него полнейшей неожиданностью. В тот день он сидел на камне тротуара, как обычно, подставив лицо прохладному ветерку, как вдруг около него остановилась какая-то женщина. Она немолода. Ей за сорок. Лицо со скорбно поджатыми губами, исчерченное глубокими морщинами. Одета просто, в застиранное платье до земли. На шее — невзрачные бусы и крестик. Лицо ее странно знакомо. Она живет здесь же, но на несколько домов выше.

— Здравствуй, почтенный Марк, — женщина коротко поклонилась. — Помоги! Святой Агнессой тебя заклинаю!

— А что сделать надо, почтенная? — удивленно посмотрел на нее Марк. — И почему ты кланяешься?

— Тебя уважают тут, — сказала женщина. — Вот я и пришла к тебе. Я Флора, в доме господина Диоскора живу. Дочь моя замужем за Руфом. Он бочар, мастерская у него. Повадился зять мою дочь бить. Да так бьет, что она едва встать может. Синяя вся, кровью по малой нужде ходит. А коли во хмелю зять, так она и вовсе прячется от него.

— Почему бить стал? — спросил Марк.

— Дела плохо идут, — поморщилась женщина, — вот он зло и срывает. Потому и пить начал. Раньше он неплохим человеком был. Клодия моя трех детей родила, а он, что ни день, тумаками ее потчует.

— Христианин или эллин (2)? — спросил Марк.

— Христианин, из людей епископа Зосимы, — сказала женщина.

— Она девицей вошла к нему в дом? — поинтересовался Марк. — Верна ему была?

— Кого хочешь спроси, — горячо уверила его тетка. — Нешто бы я посмела за гулящую просить?

Фьюить!

Марк коротко свистнул, и Прим, который вертелся поблизости, тут же оказался рядом.

— Клодия из дома Диоскора, — сказал Марк. — Узнай о ней у соседей. Если хорошо отзываются, найди ее мужа Руфа-бочара и попроси прийти ко мне. Скажи, что я приглашаю его за кубком вина посидеть.

— Да, старший, — ответил Прим и убежал, сверкая грязными пятками.

— Святую Агнессу за тебя молить буду, — заплакала вдруг женщина. — Не к кому мне пойти больше, вдова я, прачка. И заплатить нечем! Дай хоть одежду постираю.

— Да не надо мне ничего! — попробовал отбиться Марк, но женщина уже ловила его руку, чтобы поцеловать.

Да что же это происходит? — думал Марк в панике. — Мне теперь с побитыми бабами разбираться? А завтра придут и попросят, чтобы муж пить перестал? А оно мне надо? Наверное, надо, решил он вдруг. Ведь так и зарабатывается авторитет. Защита и справедливость — основа любой власти. Ни того ни другого в Риме сейчас нет, потому и разбились граждане на общины, почти не выходя за их пределы. Главы общин — и судьи, и защитники слабых, и ходатаи перед высшими. Она же именно ко мне пришла. Разве не этого я хотел?

Бочар появился под вечер. Тощий мужик с испитым лицом и носом в красных прожилках поглядывал на Марка с опаской, а на Севера, сидевшего рядом, поглядывал с опаской еще большей. Звероватого вида африканец пугал не на шутку яростным огнем, горящим в глазах. Немногие могли выдержать его прямой взгляд, зато многие помнили, как он орудует своей дубинкой.