Сын пекаря

— Так, может, батюшка, — несмело спросила Фауста, — теперь хоть поспать можно будет подольше? Раньше пекарей во всей Субуре только варнаки встают. Так они ограбят людей и спать ложатся. А мы дальше работаем.

— Вам лишь бы бездельничать, — проворчал Тит, но справедливость сказанного признал. Делать и впрямь нечего. Печь топить еще рано. Они так и просидели час с лишним, пока тесто не поднялось. И тут старый пекарь выдал такое, отчего все едва в обморок не упали.

— Завтра с рассветом встаем. А тесто замешаем с вечера. Оно ночью медленно подниматься будет. Хлеб лучше выйдет.

— Мне это снится, — гробовым голосом произнес Марк. — Мы, наконец, выспимся? А так и раньше можно было?

— Нельзя, — покачал Тит. — Мы бы нипочем не успели. Раньше у нас такой бочки не было. Если в пекарне тесто днем оставить, оно скиснет. А вот если в прохладе его держать, то хлеб ароматней будет, мякиш пышный, да и корка красивая выйдет. Так еще мой дед делал, но у него два раба было.

— Понятно, — выдохнул Марк. — Давайте работать, что ли. Ма, ты на весы?

Тесто доставали из бочки, забивали форму-делитель, взвешивали и оставляли еще на час, чтобы как следует подошло. К тому времени уже разогрелась печь, наполнив пекарню невыносимым жаром. Тит проверил хлеба, потыкав их пальцем и, ощутив нужную упругость, взял нож и сделал глубокие насечки. Лета начисто вымыла раскаленные кирпичи, заполнив пекарню паром, а Марк быстро забросал под хлебами и закрыл крышку. Теперь только ждать…

— Почему песочных часов нет? — загрустил он. — И термометра. Ну ведь все на глаз делается! Непорядок. Почему великий Рим до такой простой вещи не додумался? Тут и время меряется по-дурацки (3)…

* * *

Сдача хлеба в тот день превратилась в форменную пытку. Рождение племянницы у августа Гонория — праздник для всех, кроме пекарей. Им урок едва ли не вдвое увеличили. Хлеб для раздач из воздуха не возьмется. Люди стонали, хватались за головы, но слушать их никто не стал. Печь хлеб — это не заработок, это повинность.

— Ох, почтенный Виталиан, — заискивающе поклонился Тит. — Может, поменьше мне зерна дашь? У меня столько и осел не увезет.

— Завтра еще приедешь, — фыркнул тот. — Не патриций чай. Тебе велено печь, так пеки.

— Как твое здоровье, почтенный Виталиан? — спросил Марк. — Тебя долго не было видно. Люди сказали, ты болел.

— Проходи, — скривился менсор, и его рука, ставившая печать, едва заметно дрогнула. — Не задерживай людей, пекарь!

— Значит, все-таки ты, — укоризненно посмотрел на сына Тит. — Ты и дружок твой на голову скорбный. Все бога поминает, а божьего в нем ни на волос.

— Я все слышал, — обиделся Север, который подошел сзади. — Зря ты так, добрый пекарь. Я никакого удовольствия от чужих мучений не получаю.

— А от чего ты его получаешь? — с любопытством спросил Тит.

— От вразумления заблудших, — серьезно ответил Север, — Сколько недовесил тебе этот негодяй? Все так же, десятую часть?

— Двадцатую, — неохотно сказал Тит. — Он не знает, кто его избил. На всякий случай всех теперь боится.

— Вот видишь, — назидательно поднял палец Север и хотел было изречь какой-нибудь подходящий стих из псалтыри, но тут к ним подошел писец «хлебного дома».

— Куратор Афраний требует тебя к себе, пекарь!

— Давно этого живоглота не было слышно, — простонал Тит. — Всеми богами заклинаю, молчите оба! Молчите и кланяйтесь!

В этот раз визит к господину куратору вышел скоротечным. Дело было в двух хлебах, которые надлежало доставить к ужину. Афраний даже не утруждался тем, чтобы придумать провинность. Он просто приказал. Тит шел домой угрюмый, Марк злой, а Север сиял счастливой улыбкой. Он вновь обрел вкус к жизни. Ведь он еще никогда не встречал воплощения нескольких злых помыслов сразу. Гордыня, чревоугодие, сребролюбие, тщеславие, и все это в одном человеке. Наивный провинциал, незнакомый с чиновным миром Рима. Что с него взять.

От «хлебного дома» они шли молча, но когда добрались до пекарни, послышался женский крик. Навстречу им бежала растрепанная Зоя, а за ней несся пьяный возчик с соседней улицы, размахивающий кулаками и изрыгающий проклятья. Прим попытался задержать ухажера матери, но один хороший толчок, и худосочный мальчишка улетел в пыль. Соседи высунулись из окон, с любопытством обсуждая забавное зрелище.

— Так ей, шлюхе! — визжала Евфимия. — Зубы оставшиеся выбей!

— Задай ей, Фурий! — орала Мириам, которая сегодня с ненавистной соседкой была полностью солидарна. Замужние бабы гулящих ненавидели всей душой.

— Спасите! Убьет меня!

Обезумевшая от ужаса Зоя бросилась к пекарям, а те прикрыли ее своими спинами.

— Дайте ее сюда! — орал возчик. — Я ей ребра пересчитаю!

— Ты чего от нее хотел? — спросил Марк.

— А тебе что за дело? — начал трезветь мужик. Он крепок и зол. От него несет вином и острым запахом пота.

— Оставь ее, — Марк ляпнул первое, что пришло в голову. — Не стыдно бабу бить?

— Не о чем мне с тобой говорить, — засопел возчик. — Она шлюха, должна свое место знать. Я ей плачу, чтобы удовольствие получить. А она…

— Ты не стала с ним спать? — повернулся Марк к Зое.

— Да я сделала все, — уверила та. — Я свое дело знаю. Да только он напился так, что у него стручок подниматься не хочет. Я виновата, что ли? Да и врет он. Ни нуммия мне еще не заплатил!

— Старая шлюха! — вынес свой вердикт возчик. — Старая и страшная. Потому и не встает на тебя. Пойду молодую возьму. С голоду сдохни, корова! А ты, Марк, постыдись! Кого защищаешь? Если она родня тебе, то почему позорным делом занимается?

И возчик гордо удалился, не слушая пересуды, что неслись через его голову. Связываться с тремя здоровыми мужами он не решился.

Соседи поглядывали удивленно, перебрасывались короткими фразочками. Кто-то жалел, что шлюхе не намяли бока, а кто-то жалел ее саму. Одна, мол. Хоть кто-то вступился. Марк ощутил на себе короткое прикосновение взглядов. Они мазнули его и тут же убежали, потеряв всяческий интерес. По улице как раз бежала коза, вырвавшаяся из загона термополия. Она переключила внимание людей на себя.

— Ставлю пять нуммиев, что до Аргилетума добежит! — заорал кто-то.

— Отвечаю! — ответили ему. — Крисп ее раньше поймает!

— Спасибо, Марк, — слабо улыбнулась Зоя, поглаживая по голове Франка. Мальчонка подбежал к ней и вцепился в юбку. — Фурий — неплохой человек, но как напьется, дурак дураком. У него жена умерла, горюет.

— Понятно, — кивнул Марк. — Не буду в следующий раз за тебя вступаться. Пусть бьет, раз хороший.