Страница 82 из 138
Вся неделя в закрытом крыле Демидовых, куда Гриша притащил его сразу после кошмара на балу, казалась Ивану затянувшимся анабиозом. Первые дни Иван просто отсыпался — организм, выжатый до капли, сам потребовал жёсткой перезагрузки, отключая сознание на четырнадцать часов в сутки. А потом началось планомерное восстановление. Никифор менял повязки, обрабатывал стягивающиеся порезы пахучими мазями и заставлял пить литры наваристого бульона. Синяки и ушибы, расцветавшие на теле всеми оттенками фиолетового, под присмотром старого мастера таяли на глазах, оставляя после себя лишь лёгкую мышечную ломоту.
Но теперь этот плен остался позади. Вообще весь этот кошмарный сон с сиятельствами и крысятельствами более его не касается!
Теракт на балу МВМА разорвал глянцевый мир высшей аристократии. Столичные и провинциальные семейства, привыкшие к абсолютной неприкосновенности своих наследников, обрушились на ректора Разумовского с яростью пробудившихся вулканов. В Тайную Канцелярию и Министерство просвещения полетели сотни гневных ультиматумов: дворяне грозили лишить Академию дотаций и разорвать государственные контракты, если виновные не будут наказаны. Понимая, что хвалёная защита МВМА дала трещину, а террористы из «Прометея» готовы нападать на элиту чуть ли не в учебных классах, родители также потребовали немедленно прекратить занятия и вернуть их детей под защиту родовых поместий.
«А значит…больше не нужно туда ходить! Не нужно терпеть высокомерные взгляды. Не нужно каждую секунду опасаться за свою жизнь. Хватит! И так чуть не умер четыре раза за несколько дней. Чуть…»
Радостная мысль омрачилась: «Агату…кхм, княжну Нарышкину увезла скорая. С Лизой…да что ты будешь делать, с княжной Романовой, всё в порядке. От меня больше ничего не зависит. Да и зависело ли? Дурацкий указ. Всё! Можно спокойно возвращаться к любимым железкам! Надеюсь, Сан Саныч не будет сильно орать…»
Иван засунул руку в карман куртки и нащупал там перстень. Точнее, то уродливое, обугленное нечто, что от него осталось. Чудо, что их с Никой самоделка вообще выдержала такую нагрузку. И ещё большим чудом было то, что сам Иван не сгорел заживо, удерживая пронизывающую его тело энергию Лазури. Хотя теперь, возвращаясь назад в мыслях, он всё чаще задавался вопросом: чья именно выдержка тогда сотворила невозможное — его упрямство или всё-таки стойкость маленькой хрупкой Агаты?
Сейчас перстень превратился в мёртвый, покорёженный кусок металлолома. Драгоценная Лазурь Гриши Демидова выгорела дотла, отдав последние крупицы своей мистической энергии, и превратилась в тусклую, потрескавшуюся крошку. Артефакт умер. Он стал бесполезным, оплавленным сувениром, напоминающим о…
Иван на секунду замер, глядя на почерневший металл в своей ладони. А, к чёрту. Не нужно ему никаких напоминаний.
Лёгким броском парень отправил бренные останки своего спасителя в ржавый мусорный бак у обочины. Железяка звякнула о пустое дно и затихла.
Иван шёл мимо привычных серых пятиэтажек, и на душе становилось невероятно уютно. Асфальт здесь напоминал лоскутное одеяло, изъеденное временем и колесами: глубокие выбоины после дождя превратились в обитаемые мини-океаны, в которых ребятишки запускали суда из газеток. По краям дороги живописно раскидывался случайный мусор — фантик от конфеты из детства, пустая пластиковая бутылка, кем-то забытая ржавая деталь. Здесь, среди старых тополей и жилых домов, эти мелкие детали казались ленивыми штрихами гигантского, но такого родного натюрморта.
Иван ловко перешагнул через глубокую выбоину, где из-под щебня проглядывал старый кирпич, и мысленно поприветствовал её — эту яму не могли заделать уже года три, и сейчас она казалась самой красивой ямой на свете.
«Здравствуй, колдобина!» — радовался родным местам Иван.
Здесь всё было своим. Чугунные люки, которые он знал наперечёт, облупившаяся краска на детской площадке, треск цепей раскачивающихся от ветра качелей.
Каждый раз, когда подошва привычно утопала в вязкой жиже, он чувствовал странное, почти детское умиротворение. Для кого-то это была просто грязь, вечная примесь плачущей осени. Для него — неотъемлемая часть пейзажа.
Эта неустроенность вокруг никогда не требовала от него соответствовать жёстким стандартам, быть идеальным или богатым. Она принимала его любым — в испачканных кроссовках, с растрёпанными мыслями и открытой душой.
Можно было уехать за тысячи километров, ходить по безупречно ровным мостовым и восхищаться стерильной чистотой, но его сердце всё равно тихонько бы ныло по этой заброшенной окраине. Потому что среди этого хаоса, мусора и разбитых дорог была настоящая, невыдуманная жизнь, которая научила его видеть красоту в несовершенстве. И как бы далеко он ни находился, этот неумытый, разбитый, но такой теплый район он всегда называл домом.
Запах в тесном помещении магазинчика стоял такой, что можно было захлебнуться слюной — густой аромат кондитерской манил и пленял. Ника переминалась с ноги на ногу у прилавка в ожидании лакомства. Продавщица в застиранном синем фартуке ловко подцепила щипцами партию пухлых, золотистых пончиков, обильно тряхнула над ними ситом с сахарной пудрой и высыпала всё это великолепие в серый бумажный кулёк.
Расплатившись, Ника сунула пальцы в пакет и выудила один пончик. Жадно куснула, обжигая губы горячим тестом, и задев кончиком носа сахарные посыпушки.
В кармане куртки зазвонил телефон. Девушка чертыхнулась, попыталась перехватить пончик зубами, освобождая руку, и кое-как вытащила вибрирующую трубку, ткнув пальцем в экран.
— Здорово, Никич! — весело донеслось из динамика.
Ника с трудом проглотила сладкий кусок, слизнула пудру с губы и прищурилась. Её голос прозвучал ядовито, с сочной, неприкрытой иронией:
— Ой, а кто это? Не могу понять.
— Ты что, всё дуешься за крышу? — Иван на том конце был в подозрительно хорошем настроении.
— Нет, я ем, — отрезала она, демонстративно шурша пакетом.
— Приятного аппетита! Как дела твои?
Внутри у Ники что-то перемкнуло. За все эти дни, пока он валялся в демидовском лазарете, в ней скопился такой вагон злости и страха за этого придурка, что сдерживаться больше не было сил.
— Ты совсем дебил, Токарев?! — вскипела она прямо в лицо ошалевшей продавщице, которая как раз отсчитывала ей сдачу.