Страница 81 из 138
За всю жизнь ей никто не дарил ничего дороже набора отверток из углеродистой стали. За Никой никогда не ухаживали. Ей не присылали анонимных букетов, её не водили в пафосные рестораны с видом на ночной город, и уж тем более никто не пытался угадать её самые сокровенные, стыдные мечты. Да она и сама всегда презирала эту глянцевую романтическую мишуру, искренне полагая, что полуподвальчик, гул паяльной станции и запах канифоли — это её единственный, осознанный и абсолютно комфортный мир.
Но сейчас пальцы её пальцы предательски подрагивали.
Почему, чёрт возьми, никто в умных книжках не предупреждал, что получать тайные подарки — это настолько неожиданно приятное чувство? Оно зародилось где-то в животе: странное, щекочущее, подлое тепло.
«Бабочки в животе? Серьёзно? — мысленно рявкнула на себя Ника, почувствовав, как к щекам приливает жар. — Фу, дрянь какая! Летите прочь, глупые твари, я вам не капризная фифа, чтобы таять от подарков!»
Она заставила себя сделать глубокий вдох, стиснула зубы и попыталась вернуть привычную бронь. Не помогло. Щекочущее ощущение никуда не делось, лишь сменилось жарким предвкушением.
Сжав губы, Ника поддередеревеневшими пальцами подцепила плотный край крафтового конверта.
Ника вытащила её и замерла. На передней стороне вручную, тончайшей чёрной тушью, был выведен рисунок: хрупкие, изящные цветы с почти нереальной детализацией каждого лепестка и прожилки. Это была не конвейерная типография и не печать на принтере — Ника, привыкшая работать с оптикой, мгновенно разглядела живой нажим пера, микроскопические впитывания туши в волокна бумаги и сухой след от затёртого карандашного наброска.
Кто-то выводил этот узор вручную. Сидел над чистым листом, потратил часы своего времени, вырисовывал каждую линию… для неё.
У Ники внутри всё перевернулось. Если пятидесятиваттный лазер разил наповал своей запредельной технической мощью и стоимостью, то эта открытка застала её абсолютно беззащитной. Инструмент можно было купить, списать на производственную необходимость или тонкий расчет. Но цветы, выведенные тушью, отрезать или списать на расчет было нельзя.
Ей казалось, что через эти черные линии на неё кто-то очень внимательно смотрит, изучающе наблюдая за тем, как она краснеет в полутьме своей мастерской.
Она перевернула открытку. Понизу, идеальным, летящим каллиграфическим почерком — с безупречными нажимами и изящными росчерками — красовались короткие строчки. Ника сглотнула, чувствуя, как пульс бешено колотит прямо в кончиках пальцев, сжимающих крафтовую бумагу, и побежала глазами по строчкам:
Пускай металл упрям и туг,
И канифоли дым клубится,
В твоих руках металл смирится,
И оживает схема вдруг.
Пусть в тонких пальцах, как струна,
Паяльник тихо замирает,
И сила чистая до дна
Твои ладони согревает.
Глаза Ники ее округлились и расширились так, будто из темноты гаража на неё выскочил шагающий робот-погрузчик. А когда девушка дошла взглядом до подписи «Г. Д.» в самом низу — из её груди вырвался звук, которого она сама от себя никак не ожидала — короткий, звонкий неконтролируемый смешок на такой высокой тональности, что она тут же поперхнулась собственным вдохом.
— Кхм! Кха-кха!.. — Ника зашлась сухим кашлем, отчаянно маша рукой перед лицом.
Сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил первозданный хаос. Возможно, в таком состоянии была Вселенная до большого взрыва. Или сразу после.
Вспыхнув до кончиков ушей, она суетливо зашагала к раковине. Быстро налив полный стакан, Ника жадно выпила его в несколько больших глотков, чувствуя, как ледяная вода с трудом остужает пылающее горло.
Вернувшись к верстаку, она снова уставилась на матовый корпус пятидесятиваттника, потом на открытку с тушью.
Вода не помогла. Мысли метались в черепной коробке как бешеные тараканы при включенном свете, а дурацкие «бабочки» в животе моментально мутировали в гиперактивных кенгуру, устраивающих сумасшедшие прыжки в высоту, словно соревнуясь в олимпийском зачёте.
Внутри всё буквально разрывалось от противоречий. Ей было до безумия, до щемящей дрожи в коленях приятно — признать это было равносильно смертной казни, но факт оставался фактом. Ей было неловко, нелепо, стыдно за свою реакцию… и вдобавок эти стихи. Боже мой, рифмовать паяльник и дым канифоли! Это было настолько плохо и неуклюже, что становилось даже… трогательно.
«Г. Д… Гриша Демидов, — пронеслось у неё в голове, и Ника бессильно закрыла лицо свободной рукой. — Какой же остолоп! Стихи про паяльник… Как это вообще ему в его сдвинутую башку пришло?!»
Она опустила стакан на край тумбы и снова взглянула на безупречно выведенные строчки.
«Да какая разница, Ника… — тихо прошептала она в пустую темноту мастерской. — Тебе ведь впервые в жизни посвятили стихи. Настоящие. От руки… А этот лазер… Он же стоит как подержанная иномарка».
Джурабек внимательно наблюдал за ней. Он заметил, как замерла суровая девушка, прожив невероятную бурю эмоций. Девушка которая ещё пять минут назад ворчала на него в телефон. Доставщик выдержал паузу, не торопя события, а затем понимающе и очень тепло улыбнулся. Он погладил свою щёку, и в его голосе зазвучала та самая вековая восточная мудрость, которой мало кто мог научить.
— О-о-о… Хороший стих, правильный, — негромко произнёс Джурабек, и Ника окончательно превратилась в помидорку, осознав, что прочла открытку вслух. — Знаешь, у нас на родина говорят: золото огнём проверяй, а мужчина — делом. Этот мужчин… он на твои руки посмотрел. Твой труд увидел. Подарил то, что тебя сильнее делать будет. Это не просто подарок. Это уважение. Сердце у этот «Г. Д.» такой же тяжёлый и большой, как короб. Береги такой жест.
Ника молчала, прижимая открытку к груди и глядя на сияющий лазер. Впервые в жизни суровая девчонка из гаражей не знала, что ответить.
Иван жадно вдохнул и улыбнулся свободе. В лёгкие ударил густой, одуряюще прекрасный запах осени — гремучая смесь сырой земли и прелой листвы. Никифор только снял с него последние швы, и старые, и новые. И больше ничего не мешало ему жить.