Страница 59 из 138
Две горничные в белоснежных накрахмаленных ливреях, затаив дыхание, бережно затягивали тугой корсет на ее тонкой талии. На ней было тяжёлое изумрудное платье в пол, сшитое из редкой парчи, которая при каждом движении переливалась от глубокого хвойного до яркого малахитового оттенка. Корсаж, расшитый тысячами вручную отобранных изумрудных бусин, безупречно подчеркивал идеальные изгибы её фигуры, делая Дилару похожей на знойную восточную царицу.
Княжна капризно дернула точёным плечиком, критически разглядывая себя в ростовом зеркале. Она повернулась боком, и шлейф платья, расшитый золотыми узорами, царственно обдал бархатный ковёр.
На мягком пуфике неподалеку, устроился граф Оболенский. В его глазах читалось искреннее, почти религиозное поклонение. Он завороженно глядел на неё, боясь даже лишний раз моргнуть:
— Диля… Это просто невероятно. Изумрудный — определенно твой цвет. На балу все просто дар речи потеряют.
Дилара недовольно поджала идеально очерченные губы и поморщилась:
— Тяжелое чересчур. Шлейф как у катафалка. И корсет давит так, будто меня Тайная канцелярия допрашивает. Снимите!
Служанки тут же испуганно бросились распускать шёлковые шнуры, а Дилара лишь раздражённо вздохнула — для того, чтобы быть безупречной красавицей требовалось слишком много нервов.
Следующим образом стало жемчужно-белое платье-русалка с открытыми плечами, усыпанное микроскопическими стразами, которые вспыхивали миллиардами искр при малейшем блике света. Тёмные, жгучие волосы Дилары на контрасте с этим сияющим белым безумием делали её кожу фарфоровой, а силуэт — точёным и хрупким.
Дилара плавно повернулась к зеркалу, заставляя нежный подол взлететь, словно морская пена.
Павел от такого зрелища всплеснул руками:
— Диль, это уже чистый восторг. Нежно, легко, но с таким вкусом! У меня аж дух захватило.
Юсупова кривила губы, оглядывая соблазнительную линию декольте:
— Слишком бледно. Я иду на студенческий раут, а не под венец. В этом образе меня перепутают с дебютанткой прошлого века. В помойку его.
В итоге выбор пал на нечто совершенно головокружительное и дерзкое. Это было пышное рубиновое платье со шлейфом из струящегося фатина. Корсет из тончайшего атласа сидел на ней как вторая кожа, выгодно приподнимая грудь, а каскады асимметричных юбок при малейшем шаге создавали иллюзию живого, бушующего огня. Она выглядела как женщина, способная одним взглядом разорить пару-тройку дворянских родов.
Личный стилист быстрыми, порхающими движениями укладывал её длинные локоны в высокую причёску, ловко фиксируя пряди лаком. Сбоку слуга на цыпочках, боясь издать хоть звук, поднёс княжне хрустальное блюдо с ягодами. Дилара неспешно взяла одну крупную ежевику, тут же отмахиваясь от слуги.
Стилист аккуратно пшикнул парфюмом на её шею. Тонкое облако аромата красиво переливалось в лучах солнца.
Дилара плавно обернулась, заставляя алый подол взметнуться огненным облаком. Она удовлетворенно прищурилась, глядя на свое отражение. На её лице наконец-то появилась хищная, уверенная в своей неотразимости улыбка. Она знала, что сегодня вечером в этом рубиновом пламени заставит всю Михайловскую Академию ползать у своих ног.
Паша подался вперед, его голос дрожал от искреннего восхищения:
— Вот теперь… это божественно, Диль. Выглядишь властно, как императрица. Клянусь, ты будешь самой красивой девушкой на этом балу!
В кармане брюк Паши завибрировал смартфон. «Личное сообщение от…Софии?» — Сердце Оболенского сделало трусливый кульбит.
На приложенном фото — София в облегающем чёрном платье, кокетливо позировала перед зеркалом. «Как тебе?» — красовался короткий текст снизу.
Паша побледнел. По спине пополз липкий, холодный пот — если Дилара увидит это… Паша судорожно заблокировал экран, убирая смартфон.
Дилара заметила его замешательство сквозь отражение в зеркале. Она плавно повернула к нему голову, опасно прищурившись:
— Граф? Кто вам пишет?
Оболенский сглотнул, чувствуя, как воротник мундира начинает давить на горло, и натянул самую фальшивую улыбку, на которую был способен:
— А? Да ничего особенного, Диль… Это отец. Пишет, чтобы я мундир проверил и распорядился, чтоб мне пуговицы до блеска начистили. Переживает, как обычно, чтоб не опозорился.
Дилара удовлетворенно хмыкнула, легко поверив в его преданность, и вернулась взглядом к своему сногсшибательному отражению. «Ну а кто ещё мог ему написать?»
— Твой отец прав. Пуговицы должны сиять. Ладно, девочки, застегивайте жемчужный браслет, мы почти закончили.
Служанки тут же устремились к Диларе, бережно защелкивая на её запястье браслет из редкого южно-морского жемчуга. Паша выдохнул, аккуратно прижимая дрожащую руку к карману. Снова жужжание.
— Диля, я выйду подышать, — пробормотал Оболенский и, не дожидаясь ответа княжны, вышел в соседнюю комнату.
Павел с замиранием сердца открыл новое сообщение Софии.
Во вложении — ещё одна фотография. Дыхание участилось, предательски дрогнули пальцы.
Секунда — и мир Павла перевернулся, уходя из-под ног. Новый снимок не претендовал на то, чтобы раздразнить фантазию молодого графа. Напротив, то, что он увидел, было за пределами любых, даже самых дерзких его помыслов.
На снимке были запечатлены Дилара и Родион. Под заброшенными сводами академической оранжереи, в тайне, среди теней папоротников, они стояли… близко. Слишком близко. Недопустимо, оскорбительно близко!
Граф Павел Оболенский перенёс немало ударов в своей жизни. Но этот хук поверг его в нокаут.