Вектор силы

Нарышкин вскинул голову. Прямо за земляной насыпью, всего в десяти метрах от них, по путям Курского направления, тяжело грохоча железными колесами, шёл товарный состав, направляющийся вглубь столицы.

Аксель вскочил на ноги, сунул Glock 26 в карман пальто и в два шага оказался у колонны. Он подхватил ослабевшую Агату на руки. Она была легкой, как птичка, и крепко обхватила его шею тонкими руками.

— Держись, мелкая, — прохрипел он.

Сделав бешеный, на пределе физических сил рывок, Аксель взлетел на земляную насыпь. Сзади, сквозь туман, уже ударили десятки фонарей, затрещали автоматы — террористы открыли огонь на поражение вдогонку. Пули со свистом срезали сухую траву у самых ног.

Прямо перед княжичем проносились стены грузовых вагонов. Поезд шел на скорости около сорока километров в час. Ждать идеального момента времени не было.

Аксель выцепил глазами пустую вагонную площадку. За мгновение до прыжка его дар подсветил линию: если прыгнуть сейчас, инерция не сбросит их под колеса.

Короткий вдох. Нарышкин толкнулся от насыпи, прижимая Агату к груди.

Прыжок в пустоту, точно выверенный пируэт, жёсткое приземление. Акселя впечатало спиной в стенку. Удар пришелся прямо на кевларовый жилет. Лопатку прожгло острой болью, но руки продолжали аккуратно удерживать сестру.

Тяжело отстукивая ритм на рельсовых стыках, поезд скрежетал тоннами железа. Капкан развязки остался позади. Состав уносил их вглубь туманной утренней Москвы — прямиком к транспортному узлу Нагатинской.

Прокурор без устали, битый час, призывал к ответу свидетелей всевозможных чинов и званий. Свидетельскую трибуну поочередно занимали то спесивые студенты МВМА, то объятые трепетом слуги. Одни томились в ожидании за дверями, другие уже толкались в зале. Но из уст каждого лилась всё та же заученная тирада. В этих пристрастных повествованиях Иван являлся истинным средоточием порока, неисправимым грубияном и невеждой, коему нет места в кругу благородных сословий.

Судья Долгоруков слушал эту лавину грязи, подперев подбородок ладонью. На его лбу опять проступил пот. Скука председателя была почти осязаемой.

Аполлон Волконский почувствовал: момент настал, пора выкатывать главный козырь первой половины процесса. Он эффектно шагнул в центр зала и сорвался на пафос.

— Мы услышали достаточно о гнилой натуре подсудимого, — отчеканил обвинитель. — Но где корень зла? Что стало первым шагом Токарева к деструктивной деятельности на охраняемой территории? Иван пролил высшую кровь!

Зал взорвался коллективным, неподдельным «ах». Люди на задних рядах повскакали с мест. Нападение на аристократа — грех, который не смывается годами.

— Обвинение вызывает графа Родиона Долгорукова, — победоносно провозгласил Волконский, глядя прямо на Ивана.

Казалось, Родион преодолевал земное притяжение, заставляя себя встать. Бледный, глаза прикованы к полу — он выглядел как человек, идущий на эшафот. Но Дилара была слишком ослеплена предвкушением триумфа, чтобы заметить эту агонию. Она проводила его взглядом победительницы: «Конец игре. Сейчас Родион раздавит этого выскочку».

В этот момент судья Долгоруков заметно выпрямился в своем глубоком кресле. Былая усталость, еще минуту назад сквозившая в его фигуре, испарилась, стоило Родиону занять место за трибуной. Старый граф замер и уставился на собственного сына тяжелым, пристальным взглядом, в котором не было ни единого намека на родительское тепло.

Навстречу ему мягкой походкой, уже направлялся прокурор Волконский, всем своим видом источая притворное, почти осязаемое сочувствие.

— Граф Долгоруков, прошу вас, расскажите суду о ранении, которое вы получили во время спарринга в академии. Расскажите, какой именно грязный, бесчестный прием использовал подсудимый, чтобы нанести вам увечья?

Родион молчал. Он смотрел на свои руки, сжимающие деревянный бортик. Секунды текли в абсолютной тишине. Кристиан нахмурился, чувствуя, как затягивается пауза. Иван слегка приподнял бровь, с интересом наблюдая за бывшим соперником.

Тишина стала осязаемой. Она давила на плечи, звенела в ушах, вытягивала жилы. Судья Долгоруков на трибуне подался вперед, и этот едва заметный шорох судейской мантии прозвучал неожиданно громко. Волконский замер, его фальшивая улыбка едва заметно дрогнула и стала сползать с лица. Все ждали одного-единственного слова, которое решит исход этой партии. Но Родион продолжал изучать узоры на старом дереве, словно именно там, в годовых кольцах дуба, был спрятан ответ на важнейший вопрос в его жизни.

— Граф Долгоруков? — прокурор сделал еще один вкрадчивый шаг. Он был уверен, что парень просто парализован страхом перед прошлым. — Вам абсолютно нечего бояться. Преступник скован. Он под стражей. Здесь вы в безопасности, и мы совершим справедливость. Расскажите правду.

Новый вздох Родиона прозвучал как всхлип. Юноша поднял голову. Короткий взгляд на Ивана. Затем — прямой, отчаянный выстрел глаза в глаза с отцом. Зажав всю свою гордость в кулак, Родион произнес слова, которые перечеркнули всё:

— Я сам виноват.

Идеально подстриженные бакенбарды Волконского дернулись. Прокурорский сценарий трещал по швам.

— Я нарушил технику безопасности, — чеканя каждое слово, произнес Родион. От его неуверенности не осталось и следа. — Я не надел защитную маску перед поединком. Мой наставник, да дарует Господь ему здоровья, настаивал на обязательной экипировке. Я проигнорировал его слова. Это был несчастный случай на тренировке. Обычная глупость, моя личная ошибка. К Ивану Токареву претензий нет.

Прокурор замер с полуоткрытым ртом. Золотое пенсне опасно покачнулось на кончике носа. Кристиан закаменел, багровея от подступающего к горлу гнева. Дилара неотрывно смотрела на Родиона, её взгляд метался по его лицу — она отчаянно пыталась проснуться от этого кошмара наяву.

Судья Долгоруков неторопливо убрал платок в карман мантии. Старый граф впервые за день тепло, с явным одобрением посмотрел на наследника и уверенно черкнул что-то в материалах дела.

— Простите, господа, я неважно себя чувствую, — глухо добавил Родион, отступая от свидетельской трибуны.

Он плавно опустился на свободное сиденье рядом с Диларой, словно эта короткая речь забрала у него последние силы.

— Что вы творите? — яростно, едва разжимая губы, прошипела княжна. — Вы всё испортили!