Захватить живой

Глава 2.

На второй день снегопад закончился, но легче от этого не стало. Небо очистилось ещё до рассвета, мороз сразу прихватил рыхлый снег твёрдой коркой, и теперь каждый шаг сопровождался сухим хрустом, который в зимнем лесу разносился удивительно далеко. Дорога на запад тянулась между соснами, несколько раз проваливалась в низины и снова поднималась на пологие холмы, где ветер успел слизать снег почти до промёрзшей земли. По этой дороге с утра шли люди: разведчики, сапёры, связисты, санитары, две повозки с ранеными и несколько местных жителей, вышедших из леса уже после того, как немецкий арьергард оставил посёлок. Некоторые несли узлы. Другие шли с пустыми руками, сохранив только одежду, надетую перед тем, как пришлось прятаться. Победа снова выглядела не так, как полагалось выглядеть победе. Она хромала, кашляла, пахла дымом и то и дело останавливалась возле дороги, чтобы поправить сползающую портянку или дождаться ребёнка, который больше не мог идти по глубокому снегу.

Александра лежала за низкой каменной оградой у западной окраины посёлка и наблюдала дорогу через прицел. Никакой подтверждённой немецкой позиции впереди не существовало, но вчерашняя группа захвата заставила Громова усилить охранение даже там, где немцы уже ушли. Обычный стрелок мог остаться в лесу без всякого отношения к Вайсу, поставить одну пулю в толпу людей и исчезнуть раньше, чем разведчики доберутся до его лежки. Рядом, устроившись за остатками кирпичной печи, Надя смотрела в бинокль и время от времени называла ориентиры. Александра слушала, но не повторяла измерения вслед за ней. Вначале это требовало сознательного усилия. Теперь привычка проверять каждый Надин вывод постепенно отмирала, хотя временами всё ещё шевелилась внутри, как плохо добитый немец возле дороги.

— На изгибе ещё двое, — сказала Надя, опустив бинокль на несколько мгновений. Она потёрла глаз тыльной стороной рукавицы и снова посмотрела на запад. — Один в советской шинели, второй гражданский. Идут без оружия, руки видно.

— До них?

— Около шестисот пятидесяти. Дорога снижается, поэтому может быть ближе.

Александра не стала уточнять. Мужчины действительно двигались медленно и явно не пытались скрываться. Тот, что был в шинели, сильно хромал, опираясь на длинную ветку, а гражданский поддерживал его под локоть. Через несколько минут они дошли до условного знака, оставленного разведчиками возле раздвоенной сосны, остановились и подняли руки. С нижнего поста к ним вышли двое красноармейцев.

— Наших ведёт, — заметила Надя. Она ещё раз посмотрела на людей, после чего добавила уже тише: — Опять через лес.

— Здесь все теперь через лес, — ответила Александра. — По дорогам немцы собирают, по лесу люди уходят.

Гражданского привели первым. Это был мужчина лет пятидесяти, худой, обросший тёмной с проседью щетиной, в коротком полушубке, перепоясанном верёвкой. На голове сидела старая меховая шапка, один валенок был перетянут полосой мешковины, а правая рука пряталась под полой одежды. Александра сначала решила, что человек ранен, но, когда его подвели ближе, увидела обмотанные тряпками пальцы. Обморожение. Мужчина держался прямо, однако шагал осторожно, словно земля под ногами могла в любой момент открыть ещё одну неприятность, которых ему и без того хватило.

К нему вышел Колесов. Сержант коротко расспросил проводивших бойцов, потом повернулся к каменной ограде и махнул Александре с Надей. Немецкого движения впереди не было, поэтому пару сменили двое разведчиков. Александра поднялась, отряхнула белый халат и повесила винтовку на плечо. Надя убрала бинокль под телогрейку, защищая стекло от резкой смены температуры, и первой спустилась к дороге.

— Из Кривого Брода, — сообщил Колесов, когда они подошли. Он кивнул на гражданского, который стоял рядом и пытался не смотреть на советские винтовки слишком долго. — Зовут Степан Лукич Гриднев. Вчера вечером вылез к нашим севернее старого тракта. Говорит, там ещё люди были, но разошлись по лесу. Одного красноармейца вывел сюда.

— Не я вывел, — возразил мужчина. Голос у него оказался хриплым, как будто последние дни он либо слишком много молчал, либо слишком часто кричал. — Я его только от последнего оврага довёл. До того другой человек вывел.

Колесов посмотрел внимательнее.

— Какой человек?

Степан Лукич пожал плечами, но движение получилось скованным. — Лесник. Старый уже, хотя не дряхлый. Он многих через лес водит.

Александра услышала сообщение как обычную часть войны. За последние недели через разведку прошли десятки похожих историй. Кто-то прятал окруженцев в сарае, кто-то давал хлеб, кто-то показывал тропу вокруг немецкого поста. Не все рассказы оказывались правдой. Иногда человек приписывал одному проводнику помощь целой деревне, иногда местного пьяницу после освобождения внезапно объявляли организатором подполья, потому что он дважды ругал немцев возле колодца и один раз не отдал им самогон. Савельев относился к подобным героям осторожно, что местные воспринимали как чёрную неблагодарность, а Александра уже успела понять: в реальной войне хороший поступок не всегда превращает человека в надёжный источник остальных сведений.

— Где лесник? — спросила Надя, встав чуть сбоку от Гриднева, чтобы не заслонять ему дорогу и одновременно видеть руки.

— Был в Чёрной Пади. Сторожка там старая, ещё княжеская вроде, хотя какой у нас князь был — чёрт знает. Он там красноармейцев держал, кто от частей отбился. Потом семьями людей выводил к востоку.

— Партизаны? — спросил Колесов.

Степан Лукич покачал головой. — Не командир он. И отряда никакого у него нет. Ружьё есть, лес знает, людей знает. Этого иногда хватает больше, чем красной повязки на рукаве.

Последние слова прозвучали с лёгкой злостью. Колесов заметил, но не стал цепляться.

— Сам откуда его знаешь?

— Лес возил до войны. Он участки принимал, следил, чтобы мы молодняк не резали. Поругались раз десять, значит, знакомы хорошо.

Надя усмехнулась. — Убедительно.

Степан Лукич впервые посмотрел на неё прямо. — Хорошего человека по ругани и узнают, девонька. Плохой улыбается, пока не может сделать гадость, а потом уже поздно разбираться.

Александра почувствовала, что мужчина ей нравится. Не настолько, чтобы верить каждому слову, но достаточно, чтобы не раздражаться от долгого рассказа.

— Где сейчас этот лесник? — спросила она.