Захватить живой

Гриднев перевёл взгляд на её лицо, задержался на веснушках и рыжих прядях, выбившихся из-под шапки. Несколько секунд смотрел странно, будто хотел вспомнить что-то, но потом только вздохнул. — Немцы взяли. Дня три назад или четыре. Я время уже плохо считаю.

Ветер прошёл по дороге, поднял сухой снег и бросил его в лица. Мужчина закашлялся, прикрыв рот локтем. Колесов посмотрел на посёлок и кивнул бойцам.

— В дом его. Сначала фельдшер, потом поговорим нормально. Здесь замёрзнет раньше, чем успеет всё рассказать.

— Я нормально стою, — возразил Степан Лукич, но послушно сделал шаг к дороге.

— Все нормально стоят, пока не падают, — ответил Колесов. Он повернулся к Александре и добавил уже тише: — Громов с утра собирает сообщения про какого-то проводника. Похоже, тот же человек.

— Почему мне ничего не сказал?

— Потому что ты в карауле была. К тому же до сегодняшнего дня никто не знал, человек это или три разных деда, которых местные объединили в одного лесного духа.

Надя поправила ремень карабина. — А сейчас?

— Сейчас есть имя свидетеля и возможность спросить.

Они пошли следом.

Командный пункт устроили в доме бывшего счетовода лесозаготовительной артели. Хозяин ушёл вместе с немцами или погиб раньше, никто точно не знал. В двух комнатах разместились Громов, связисты и часть разведки, в маленькой кухне работал фельдшер, а сарай за домом использовали для хранения патронов и трофейных вещей. Печь топили сырыми дровами, поэтому в помещении было одновременно жарко, дымно и влажно. Снег на одежде таял, вода стекала на пол, а потом люди выходили наружу и почти сразу покрывались тонкой коркой льда. Александра уже начала считать, что сухой мороз лучше такого тепла. По крайней мере, на холоде одежда не пыталась замёрзнуть на человеке второй раз.

Степана Лукича усадили возле печи. Фельдшер развернул тряпки на пальцах, посмотрел на кожу и выругался без повышения голоса, что прозвучало значительно страшнее обычного крика. Мужчина пытался убедить его, что пальцы чувствует, но проверка иглой показала обратное. Фельдшер растёр руки, наложил чистые повязки и приказал дать человеку горячую воду, а не водку, которую кто-то из разведчиков уже собирался предложить из лучших побуждений.

— Водка сосуды расширяет, после неё замёрзнете быстрее, — сказал фельдшер, заметив недовольство свидетеля. Он затянул узел на повязке и добавил: — Если хотите остаться с пальцами, слушайте меня. Если не хотите, скажите сразу, я сэкономлю бинт.

— Характер у вас тяжёлый, — заметил Степан Лукич.

— Зато руки целы.

— Пока.

— Именно поэтому я здесь главный.

Мужчина замолчал.

Громов пришёл через несколько минут вместе с Савельевым. Капитан снял шапку, стряхнул снег с плеч и сначала посмотрел на Александру. Она стояла возле окна, прислонив винтовку к стене. В его взгляде не было вопроса о том, почему её позвали на разговор с местным жителем. Он уже знал ответ или решил узнать по ходу. Савельев, напротив, сразу осмотрел Степана Лукича, фельдшера, повязки и кружку с горячей водой, словно пытался определить надёжность будущих показаний по тому, насколько человек согрелся.

— Слышал, вы были задержаны немцами, — сказал оперуполномоченный, усаживаясь напротив. Он не достал блокнот сразу, что Александра давно научилась считать признаком осторожности. Люди начинали говорить свободнее, пока не видели бумагу. — Расскажите сначала, как вышли.

Степан Лукич поднёс кружку к губам обеими перевязанными руками. — Из сарая ушёл. Нас там шестеро сидело. Немцы утром начали собираться, потом ваша артиллерия где-то за дорогой ударила. Охрана забегала. Один сарай открыл, вывел троих, остальных, видимо, забыл или не успел. Дверь плохо закрыл. Мы доску оторвали и ушли через задний двор.

— Кто ещё?

— Дед Молчанов, женщина из Заболотья и два парня. Шестой лежал, идти не мог. Его оставили.

Савельев не изменился в лице. — Где остальные четверо?

— У оврага разошлись. Женщина к сестре пошла, дед сказал, что знает тропу на восток. Парни со мной были до Чёрной Пади, потом услышали стрельбу и свернули севернее.

— Почему вы продолжили один?

Степан Лукич посмотрел на кружку. — Я не один был. Красноармейца встретил, про которого уже сказал. Нога у него прострелена, но идти мог. Потом лесник вывел нас на старую просеку и показал, как обойти немецкий пост.

Савельев впервые достал карандаш. — Лесник был свободен?

Мужчина покачал головой. — Это раньше. Я сейчас с конца рассказываю, потому что в голове всё перемешалось. Проводил он людей до того, как его взяли. Красноармеец про него рассказал, а дальше мы шли по его меткам и словам.

Громов подошёл к столу. — Начните с того момента, когда впервые его видели после прихода немцев. Не торопитесь.

Степан Лукич сделал несколько глотков. Александра слушала, всё ещё воспринимая лесника как неизвестного местного человека, который мог оказаться важен для разведки. На карте вокруг посёлка существовали десятки старых троп, не обозначенных ни на советских, ни на немецких листах. Лесозаготовители прокладывали зимники только на несколько сезонов, ручьи меняли русла, мостки сгнивали, болота промерзали по-разному. Человек, который знал, где можно провести сани после снегопада или вывести группу вокруг немецкого поста, был ценнее красивой штабной стрелки на бумаге.

Гриднев начал говорить.

Лесник жил в сторожке у Чёрной Пади. До войны следил за двумя участками, принимал вырубку и ругался с артельщиками, когда те пытались свалить лишнее дерево или оставить ветки возле дороги. После прихода немцев он не ушёл. Сначала потому, что в доме оставалась больная родственница, потом потому, что лес стал единственным местом, через которое люди ещё могли двигаться без разрешения комендатуры. Павел — пока свидетель называл только имя — не объявлял себя партизаном, не носил красной повязки и не рассказывал в деревнях, сколько немцев собирается убить к весне. Он просто делал то, что умел.