Захватить живой

Двух красноармейцев, отставших от разбитой части, спрятал в сторожке и держал почти неделю. Одному перевязал руку, второго потом вывел по старому противопожарному просеку к дороге на восток. Семье мельника показал проход через болотный остров, когда староста внёс их в список на отправку. Несколько раз предупреждал местных, какой дорогой пойдёт немецкий патруль. Откуда знал — Степан Лукич не спрашивал. Может, видел следы. Может, слышал машины. Может, кто-то из работников лесничества передавал. Большой подпольной сети за этим не стояло. Только человек, который много лет смотрел на лес и понимал его лучше тех, кто пришёл с чужими картами.

— Оружие у него было? — спросил Савельев, когда рассказ дошёл до сторожки.

— Охотничье ружьё. Ещё винтовка вроде появилась потом, но сам не видел. Говорили, один красноармеец оставил.

— По немцам стрелял?

— Не знаю. Может, и стрелял, если прижали. Но разговоров про убитых не было.

— Связь с партизанами?

Степан Лукич усмехнулся. — У нас теперь любого, кто ночью из дома вышел, немцы в партизаны пишут. Отряд где-то севернее есть, это все знают. Павел мог им передать, что видел на дороге. Мог не передать. Он лишнего не рассказывал даже своим.

Александра почувствовала, как имя «Павел» задело что-то внутри, но пока не связалось с определённым лицом. Павлов вокруг хватало. Лидия Павловна тоже носила отчество, которое давно перестало казаться Александре личной подсказкой. Она знала, что отец Лидии был лесником. Знала из фотографии, рассказов Анны и редких вспышек памяти. Но огромный зимний лес был полон лесников, а разум не хотел хвататься за совпадение раньше времени.

Громов, похоже, подумал о том же. Он посмотрел на Александру коротко, затем снова повернулся к свидетелю. — Как Павел попался?

Степан Лукич опустил кружку. — Староста сдал.

— Имя старосты?

— Кирилл Мокеевич Жданов. До войны кладовщиком был, потом немцы его поставили. Он лесника не любил ещё раньше. Павел поймал его на краже леса, дело до района дошло. Кирилл думал, забыли. Такие не забывают.

Савельев записал имя. — Что именно сообщил немцам?

— Что в сторожке красноармейцев прячут и по ночам люди ходят. Жандармы приехали с утра. Павла дома не было, но нашли хлеб, бинты, котелок армейский и следы возле задней стены. Подождали. Он вернулся к вечеру.

— Один?

— Один.

— С оружием?

— Ружьё за плечом.

— Сопротивлялся?

Степан Лукич задумался. — Говорили, одного немца ударил. Не выстрелил, а именно ударил, когда тот тётку Марью за волосы дёрнул. Потом его скрутили.

Александра почувствовала ещё один короткий толчок памяти.

Не картинку.

Движение.

Широкая мужская ладонь перехватывает ремень старого ружья у самой пряжки. Пальцы тёмные от смолы и земли, ноготь на большом пальце треснут. Рядом пахнет хвоей, табаком и мокрой шерстью. Низкий голос говорит совсем близко:

«Не хватай ствол грязной рукой, Лидка. Потом сама же будешь чистить и ругаться».

Воспоминание оказалось настолько телесным, что Александра посмотрела на собственную ладонь. Несколько секунд ей казалось, будто под пальцами лежит тот старый ремень, жёсткий и натёртый воском. Потом кухня вернулась. Печь дымила. Степан Лукич продолжал рассказывать, Савельев держал карандаш над бумагой, Надя стояла рядом с окном.

Надя заметила первой.

Она не спросила вслух. Только шагнула ближе и положила на край стола кружку, которую Александра до этого вообще не держала. Жест получился нелепым, но понятным: вот реальный предмет, вот тепло, вот настоящее помещение. Александра коснулась металла и коротко кивнула.

Громов тоже увидел.

— Что вспомнила? — спросил он, не делая вид, что разговор можно отложить.

Степан Лукич поднял голову.

Александра посмотрела на него. — Пока ничего, что относится к делу. Рука. Ремень ружья. Голос.

Мужчина нахмурился.

— Чей голос?

Савельев опередил ответ. — Сначала закончим ваш рассказ, Степан Лукич. Потом вернёмся.

Гриднев посмотрел на Александру ещё внимательнее. На этот раз взгляд задержался не только на волосах. Он словно пытался поставить её лицо рядом с другим, хранящимся в памяти, но не решался произнести вывод.

— Павел какой? — спросила Александра. Голос прозвучал суше, чем хотелось. — Фамилия.

Мужчина перестал смотреть в сторону.

— Ветров.

Комната не изменилась.

Печь продолжала потрескивать, связист в соседнем помещении ругался на линию, за окном кто-то тащил ящик по снегу. Только все люди вокруг Александры внезапно стали слишком неподвижными.

— Полное имя, — произнёс Савельев. Он говорил спокойно, однако карандаш уже не двигался.

— Павел Андреевич Ветров. Лесник из Чернопадского обхода.

Александра закрыла глаза.

На этот раз память пришла не обрывком, а несколькими кадрами сразу. Молодые ноги в шерстяных чулках идут по осеннему лесу. В руке маленькое ружьё или просто деревянная палка, тяжёлая для ребёнка. Впереди мужская спина в старом буром полушубке. Павел останавливается возле следа, опускается на колено и проводит пальцем по краю отпечатка.

«Внутрь не наступай. Сбоку ставь ногу. След не для того находят, чтобы сразу уничтожить».

Девочка смеётся и специально ставит валенок рядом. Потом широкая ладонь ложится ей на затылок, не гладит, а коротко встряхивает волосы.

«Рыжая беда».

Запах хвои стал таким сильным, что Александра открыла глаза.

Перед ней стояла кружка.

Она взяла её обеими руками.

— Это отец Лидии, — сказал Громов.

Не её отец.

Лидии.

Фраза была правильной и всё равно причинила боль.

Степан Лукич смотрел на Александру почти испуганно. — Так ты и есть Лидка?

Она не знала, что ответить.

Документы говорили «да».

Лицо говорило «да».

Тело только что вспомнило отцовскую ладонь на затылке.

Но Александра Морозова никогда не ходила ребёнком по Чернопадскому лесу. Её отец пах иначе, говорил другим голосом и жил в мире, который для этих людей ещё даже не начинался.

— Меня здесь знают как Лидию Ветрову, — ответила она наконец.

Степан Лукич прищурился. — Странно сказала.

Савельев перевёл взгляд на неё, но вмешиваться не стал.

— После тяжёлого ранения у неё потеряна часть памяти, — объяснил Громов. Он произнёс официальную версию без колебаний и добавил уже свидетелю: — Продолжайте. Нам важно понять, где Павел Андреевич сейчас и почему немцы оставили его живым.