Захватить живой

Гриднев всё ещё смотрел на Александру. Потом кивнул, словно решил пока принять предложенное объяснение.

— Живой он был позавчера. Я с ним в одном сарае сидел.

Это сообщение ударило сильнее фамилии.

Фотография могла изображать мёртвого.

Воспоминание могло принадлежать мозгу, который Александра получила вместе с телом.

Но позавчера Павел Андреевич Ветров сидел в немецком сарае, ругался, дышал, возможно, думал о дочери и понятия не имел, что она уже находилась всего в нескольких переходах на востоке.

— Где? — спросила Александра слишком быстро.

Громов повернул голову, но ничего не сказал.

— В Глуховке, — ответил Степан Лукич. — Там у немцев комендатура в бывшем правлении. Задержанных держали в амбаре. Потом часть вывезли.

— Павла вывезли?

— Да.

— Куда?

— Западнее. Может, к лесному кордону. Они его как проводника берегут.

Савельев снова начал писать. — Почему решили, что именно как проводника?

— Потому что спрашивали про дороги. Немецкие машины после снегопада застряли у Чёрного ручья. Карта у них одна показывает дорогу, а её лет десять как нет. Новый зимник проходит южнее. Павел знает оба.

— Он показывает?

Степан Лукич усмехнулся. — Показывает столько, чтобы не пристрелили сразу.

— То есть сотрудничает?

Мужчина резко поднял голову. — Нет.

Савельев не изменился в лице. — Я спрашиваю о действиях, а не о вашей оценке.

— Немцы велели назвать короткую дорогу к Каменному броду. Павел сказал, что зимой её затягивает и грузовик провалится. Они повезли другого мужика проверять. Грузовик действительно сел на брюхо. Потом Павел показал объезд, но такой, где им пришлось полдня брёвна таскать. Своих он не водит на немецкие посты. Немцев водит так, чтобы они не поняли, где он врёт.

— Опасная работа.

— Другой у него сейчас нет.

Александра смотрела на карту, лежавшую у Громова под рукой. Глуховка находилась западнее нынешней линии, примерно в двенадцати километрах по прямой, но лес и зимние дороги делали расстояние почти бесполезной цифрой. Между ними могли стоять немецкие посты, минные поля и целая рота. Или не стоять ничего, кроме снега и одного человека с винтовкой. На войне двенадцать километров иногда проходили за час, а иногда за них погибал батальон.

— Почему не расстреляли после находок в сторожке? — спросил Громов.

Степан Лукич потёр перевязанными пальцами край кружки. — Доказательств мало. Бинт может быть старый. Котелок кто угодно оставил. Следы в лесу вообще смешно считать. Староста кричит, что Павел партизан, а немцы хотят им пользоваться. Пока дорогу не покажет, живой нужнее.

— А потом?

— Говорили, отправят дальше с другими. Там уже разбираться будут.

Савельев поднял глаза. — Кто говорил?

— Переводчик при комендатуре. Он по-русски хорошо. Сказал охраннику, что проводников и подозрительных вывозят вместе с бумагами, пока ваши не подошли ближе.

— Сколько задержанных?

— В амбаре было двенадцать. Потом ещё привели троих. Женщины, два старика, парни. Не все за партизан. Кого на работах поймали, кто без пропуска, кого староста сдал.

— Их тоже собирались вести по зимним дорогам?

— Да. На санях тех, кто не может идти, остальные пешком. Бумаги отдельно.

Громов подошёл к карте и отметил Глуховку. — Получается, немцы используют местных проводников не только для войск. Через лес выводят задержанных и документы.

— И машины, если дорога держит, — добавил Степан Лукич. — После вашего наступления они главного тракта боятся. Там самолёты и артиллерия. По зимникам тише.

Военная часть рассказа постепенно отделялась от личной. Павел был не просто отцом Лидии. Он являлся одним из людей, на которых немецкое отступление пыталось опереться, потому что карты не знали лес так хорошо, как старый лесник. Вместе с ним двигались задержанные, документы комендатуры, списки и, возможно, сведения о следующих рубежах. Даже если бы фамилия оказалась другой, разведка всё равно заинтересовалась бы маршрутом.

Александра понимала это.

И всё равно слышала только «живой был позавчера».

Фельдшер вошёл, посмотрел на Степана Лукича и недовольно нахмурился. — Хватит пока. Человек дрожит.

— Я от печки, — возразил мужчина.

— Разумеется. Печь вас пугает.

Савельев закрыл блокнот. — Отдыхайте. Позже уточним детали маршрута.

— Я всё сказал.

— Люди редко говорят всё с первого раза.

— Потому что вы спрашиваете так, будто уже знаете ответы.

— Иногда знаю.

Степан Лукич посмотрел на Александру. — Ты на отца похожа только волосами. У него рыжина была в молодости, потом совсем потемнел.

Она не смогла ответить.

Фельдшер выгнал всех, кроме свидетеля.

В коридоре оказалось тесно. Связист сидел на полу возле аппарата, один разведчик пытался снять замёрзший сапог, двое других спорили о том, кому досталась последняя сухая рукавица. Громов молча вышел во двор. Александра поняла, что он ждёт её, и пошла следом. Надя задержалась возле двери, но Савельев позвал её с собой. Значит, разговор должен был быть не только личным.

На улице мороз сразу схватил влажную одежду. Солнце поднялось над лесом, но тепла не давало. Оно висело низко, белое и тусклое, почти не отличаясь от неба. Во дворе стояли сани, возле сарая красноармеец чистил пулемёт, а у забора двое местных детей делили замёрзшую картофелину, найденную в погребе. Война продолжала существовать вокруг независимо от того, что отец чужого тела внезапно оказался жив.

Громов остановился за домом, где не было посторонних.

— Что именно вспомнила? — спросил он.

Александра посмотрела на лес.

— След. Он учил Лидию не наступать внутрь отпечатка. Ремень ружья. Запах смолы. Назвал её рыжей бедой.

— Это мог рассказать кто-то раньше?

— Нет.

Савельев встал рядом. — Анна могла упоминать охоту и отца.

— Не эту фразу.

— Уверены?

Она повернулась к нему. — Я помню разговоры лучше, чем жизнь Лидии.

Оперуполномоченный принял раздражение спокойно. — Поэтому и уточняю. Ваша память уже несколько раз воспроизводила детали после внешней подсказки.

— Да.

— Иногда детали подтверждались.

— Да.

— Сейчас имя отца стало подсказкой.

— Я понимаю.

Надя молчала. Она стояла чуть позади, прислонив карабин к плечу, и смотрела не на Савельева, а на Александру.

Громов спросил:

— Для тебя он кто?

Вопрос оказался хуже немецкой пули.