Захватить живой

Глава 9.

На следующее утро Александра проснулась ещё до того, как за окном посерело небо, и первые несколько секунд не поняла, где находится. Над лицом висел низкий деревянный потолок с чёрной трещиной между досками, справа стояла железная печка, уже почти остывшая, а из коридора доносились приглушённые голоса и шаги часового. Всё было знакомо, всё принадлежало своим, но тело не поверило ни потолку, ни печке, ни русской речи. Александра открыла глаза и сразу посмотрела на дверь. Только потом на окно. Следом на стул, где вечером Савельев велел оставить одежду, и лишь после этого вспомнила лесную станцию, Надю, Громова, Павла и немецкий автомат, который у неё забрали почти сразу после освобождения. За ночь никто не пришёл. Никто не пытался допрашивать, не ставил перед ней Вайса, не водил по коридору переводчика, но дверь всё-таки оказалась закрыта снаружи. Савельев обещал не запирать, однако часовой, видимо, решил проявить аккуратность и накинул простой крючок, чтобы никто из проходящих не заглядывал внутрь. Для нормального человека это была мелочь. Александра поняла устройство замка по звуку, когда попробовала нажать на ручку и дверь не подалась, и в следующую секунду обнаружила себя стоящей посреди комнаты босиком, с колотящимся сердцем и руками, уже ищущими, чем можно разбить окно.

Она остановилась только потому, что услышала за дверью шорох. Часовой, разбуженный движением, спросил, всё ли в порядке, и Александра несколько мгновений смотрела на деревянное полотно, словно от ответа зависело, кто из них сейчас окажется по какую сторону фронта. Потом заставила себя вдохнуть и сказала, стараясь удержать обычный голос: — Открой. Просто открой дверь, и всё будет в порядке. — Боец снаружи задвигался, крючок звякнул, створка сразу подалась, а в проёме появилось растерянное лицо совсем молодого красноармейца, который явно ожидал чего угодно, кроме женщины в шерстяных носках, уставившейся на него как на последнего немецкого охранника. Александра отступила, провела ладонью по лицу и уже спокойнее добавила: — Больше не закрывай снаружи. Если Савельев будет ругаться, скажи, что я разрешила свалить всё на меня.

Парень кивнул слишком быстро и пообещал не закрывать. Александра вернулась к койке, села и только теперь заметила, что дрожат пальцы. От холода или от двери, она не стала разбираться. Всё равно ответ ей не понравился бы. Плен оказался не тем событием, которое заканчивается в момент, когда тебя вытаскивают к своим. Немцы перестали стоять рядом, а тело ещё не получило соответствующего приказа и продолжало жить так, словно чужая рука вот-вот снова ляжет на плечо. Это проявлялось в мелочах, совершенно унизительных своей простотой. Когда вечером фельдшер попросил снять маскхалат, Александра сначала проверила, где окно. Когда Савельев сказал полное имя «Лидия Павловна Ветрова», она дёрнулась раньше, чем поняла, кто говорит. Когда Надя попыталась оставить ей на ночь собственный карабин — исключительно потому, что Александра привыкла спать рядом с оружием, — Савельев забрал и его, и раздражение от этого было настолько сильным, будто у неё отняли не кусок дерева с металлом, а право самой выбирать, каким боком лежать на койке.

Савельев пришёл после рассвета. Он не принёс папки сразу, только две кружки с горячей водой, в которую кто-то добавил немного заварки, и миску пшённой каши. Александра посмотрела на еду с подозрением, но оперуполномоченный поставил её на стол и уселся напротив, не разворачивая привычный блокнот. — Сначала ешьте, — сказал он, снимая перчатки и растирая покрасневшие пальцы. — Первый разговор будет через полчаса. Фельдшер уже дал заключение, тяжёлых повреждений нет. Кисть ушиблена, сотрясения, насколько он понимает, тоже нет. После еды придёт женщина из медчасти, проверит одежду и вещи. Потом поговорим отдельно.

— Очень уютное утро, — ответила Александра, придвигая миску. Каша оказалась густой, почти без соли, но горячей, и после первого глотка желудок вдруг напомнил, что за последние сутки его кормили случайно и мало. Она проглотила несколько ложек, почувствовала, как тепло распространяется изнутри, и только после этого спросила: — Дверь зачем закрыли?

Савельев поднял глаза. — Не закрывали.

— Крючок снаружи другого мнения.

Лицо Савельева изменилось едва заметно. Он посмотрел на дверь, потом снова на Александру и спросил уже без своей привычной сухости: — Кто поставил?

— Часовой. Видимо, решил, что так безопаснее.

— Я разберусь.

— Не надо его разбирать, он мальчишка. Просто объясни, что я от вас не собираюсь бежать через окно.

Савельев некоторое время молчал. Затем подвинул кружку ближе к ней и произнёс: — До окончания первичной проверки дверь будет открыта, если это не мешает другим. На ночь человек остаётся в коридоре. После завершения разбора ограничение снимем полностью, если ничего не появится.

— «Если ничего не появится», — повторила Александра и усмехнулась. — Ты умеешь поддерживать.

— Я не для поддержки.

— Я заметила.

Оперуполномоченный не обиделся. Он дождался, пока она доест, и лишь тогда достал блокнот. Разговор продолжался почти два часа, но ни разу не превращался в ту постановку, которую устраивал Вайс. Савельев не наблюдал за лицом, пока переводчик формулирует вопрос, не выкладывал справки двумя стопками и не пытался поймать человеческую личность на несоответствии собственному прошлому. Его интересовало другое, значительно проще и поэтому местами неприятнее. Какие вопросы задавали немцы. Какие ответы получила каждая сторона. Что Александра сообщила о Наде, Колесове, Громове, расположении советских частей, системе условных сигналов и состоянии наступления. Видела ли она карты на столе. Не просил ли Вайс передать что-либо своим. Не предлагал ли свободу за сотрудничество. Не дал ли предмет, который следовало принести обратно. Не касался ли кто-то одежды перед освобождением. Не мог ли на маскхалате остаться кусок металла, записка, химическая метка или что-нибудь ещё, смысл чего Александра не понимает.