Страница 59 из 69
Первые вопросы раздражали, следующие уже нет. Александра постепенно вошла в тот рабочий ритм, который сама использовала на стрельбище после любого происшествия: не «что ты чувствуешь», а «что было первым, что вторым, где стоял человек, что держал в руках». Она рассказала о довоенных вопросах Вайса, о педагогическом училище, Осоавиахиме, тётке Маше и семейных привычках. Потом о профессиональной части, где немец пытался понять, откуда у сельской учительницы взялся взрослый опыт анализа противника. Рассказала и о самой опасной своей фразе — той, где назвала Лидию в третьем лице. Савельев не перебивал. Только записал и попросил повторить точную формулировку.
— Он это заметил сразу, — сказала Александра, опустив взгляд на собственные руки. На правой кисти синела широкая полоса от удара, пальцы всё ещё плохо сгибались. — Спросил, почему я говорю «Лидия стреляла», а не «я стреляла». Я не стала выдумывать новую ложь. Сказала, что он именно этого и добивался.
— После этого отношение изменилось?
— Скорее метод. Он уже до того не верил в простую потерю памяти. Потом привёл Павла.
Савельев поднял глаза. — Для давления?
— Для сравнения. Это как раз важно. Павла не ставили к стене и не обещали расстрелять, если я не заговорю. Вайс использовал его как живую довоенную справку. Спрашивал привычки, стрельбу, детство, родственников. Павел несколько раз прикрывал меня, объяснял всё удушением и травмой, но немец видел, что отец сам замечает разницу.
— Ветров вам об этом говорил?
— Не прямо.
— Тогда откуда знаете?
Александра помолчала, вспоминая отцовский взгляд над разошедшимся шарфом, вопрос про ружьё и то самое «не знаю пока». — Потому что я тоже видела его лицо, Юрий. Не только Вайс умеет смотреть на людей.
Савельев снова записал, но на имени не зацепился. За последние недели Александра несколько раз случайно переходила с ним на имя, и оба делали вид, что это ничего не означает. Потом оперуполномоченный спросил о маршруте, кордоне, станции и знаках. Здесь пришлось говорить осторожнее. Система аварийных отметок относилась к собственной работе, но Вайс уже мог подозревать её существование, поэтому скрывать факт полностью было бессмысленно. Александра объяснила, какие знаки оставляла, когда впервые заметила интерес охраны и почему после пяти царапин решила больше не рисковать.
— Пять было не вашим условным обозначением, — заметил Савельев, листая предыдущие записи. — Крылова подтвердила.
— Не было. Я хотела показать срочность.
— Она поняла именно так.
Александра впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему. — Значит, всё-таки неплохо её научила.
— Она утверждает обратное.
— Правильно утверждает. Нельзя хвалить ученика слишком часто.
Савельев едва заметно усмехнулся, но сразу вернулся к делу. Последним вопросом он неожиданно попросил назвать всё, что Вайс не спрашивал. Александра сначала решила, что ослышалась. Потом задумалась и поняла смысл: отсутствие интереса тоже являлось информацией. Майор почти не касался текущих советских планов, не пытался выяснить точное положение штаба, не спрашивал имена командиров выше Громова и не предлагал никакой сделки. Его действительно интересовала Александра как человек, а не источник фронтовых данных.
— Вот это и беспокоит больше всего, — сказал Савельев, закрывая блокнот. Он некоторое время постукивал карандашом по обложке, затем добавил: — Если бы вы просто попали на допрос полевой разведки, всё было бы проще. Вас пытались не завербовать и не использовать. Вас изучали.
— Вайс тоже пришёл к этому выводу.
— К какому именно?
— Что я не Лидия в полном смысле.
Савельев посмотрел на неё внимательно. — Это мы знаем с ноября.
— Ты знаешь, что я не немецкий агент.
— Да.
— А кем я являюсь?
— Не знаю.
Александра усмехнулась. — Наконец честный ответ.
— Он всегда был таким.
Разговор закончился только потому, что пришла медсестра проверять одежду. Маскхалат, гимнастёрку, нижнюю рубаху, сапоги и даже шарф осмотрели отдельно. Металлические пуговицы прощупали, швы проверили пальцами, карманы вывернули. Александра стояла за ширмой в чужой рубахе и чувствовала себя не подозреваемой, а предметом, который вернули из ремонта и теперь ищут, не оставили ли внутри лишнюю деталь. Разум не возражал. После того, как она сама увидела, насколько аккуратно Вайс выстраивает операцию, мысль о метке на одежде не казалась паранойей. Но каждый раз, когда чужие руки брали её вещи, внутри появлялось глупое раздражение: опять кто-то решает, что ей можно надеть, что держать и куда выйти.
Винтовку тоже не вернули. Она стояла у Савельева в запертой комнате вместе с другим изъятым оружием, и отсутствие её ощущалось почти физически. Александра несколько раз ловила себя на том, что, выходя во двор, автоматически проверяет правое плечо, где должен лежать ремень, и каждый раз пальцы находят пустоту. Однажды Надя заметила это и ничего не сказала, только поправила собственный карабин так, чтобы оружие меньше бросалось в глаза. От такой деликатности стало ещё хуже. Александра почти предпочла бы привычную насмешку.
Павла допрашивали отдельно. Он вышел от Савельева ближе к вечеру второго дня после станции, злой, уставший и одновременно чем-то довольный. Увидев Александру возле кухни, старик подошёл, сел рядом на низкую лавку и попросил махорки у проходившего разведчика. Тот дал, Павел скрутил неуклюжую цигарку, закурил и только после первой затяжки сказал: — Хороший у вас человек этот Савельев. Таким в лес нельзя — все грибы сами признаются, где растут.
Александра рассмеялась. — Что спрашивал?
— Всё. Кого встретил, что немцы говорили, что Вайс спрашивал, зачем дорогу показывал, зачем камень перевернул, почему тебя дочерью называю, если ты половину родни не помнишь. Последний вопрос, правда, он не задал вслух, но я его в глазах видел.
— И что ответил?
Павел посмотрел на неё сквозь дым. — Что дочь моя после удара стала забывчивая и дурная, но всё равно моя.
Последние слова он произнёс спокойно, без нажима, однако Александра почувствовала знакомое внутреннее напряжение. Старик защищал её перед Особым отделом точно так же, как перед Вайсом, и уже второй раз эта защита рождалась раньше, чем уверенность. Он не знал правды, но явно решил сначала закрыть её от чужих вопросов и только потом задавать свои.