Страница 57 из 69
Павел увидел и эту сцену. Александра поймала его взгляд и поняла, что список отцовских вопросов пополнился ещё одним. Теперь к забытым детским историям, странным привычкам и чужому взгляду добавился советский капитан, который называл женщину настоящим именем, когда рядом не было посторонних, и смотрел на неё вовсе не так, как командир смотрит на подчинённого.
Савельев испортил встречу окончательно минут через десять. Он вышел из конторы с толстой папкой под мышкой, передал её одному из бойцов и подошёл к Александре. Вид у оперуполномоченного был такой, словно он уже успел получить больше удовольствия от немецких бумаг, чем нормальный человек способен получить от горячей еды после суток в лесу.
— Ветрова, — обратился он к ней официально, и Александра сразу почувствовала неприятность. Савельев посмотрел на немецкий автомат в её руках и протянул ладонь. — Оружие отдайте.
Она даже не поняла сначала. — Что?
— Автомат. И если у вас есть нож, пистолет или что-либо ещё, тоже.
Александра медленно посмотрела на протянутую руку, затем на лицо Савельева. — Я только что помогла вам захватить станцию с этим автоматом, если ты не заметил.
— Заметил. Теперь отдайте.
— Почему?
Савельев не торопился. Он опустил руку, явно понимая, что приказывать здесь бессмысленно, и заговорил спокойнее. — Потому что вы вернулись из немецкого плена после допроса сотрудником разведки противника. До завершения проверки оружие вам не положено, самостоятельно покидать расположение тоже. Это не арест и не обвинение, Александра. Это обычная процедура, которой вы сами потребовали бы для любого другого человека на вашем месте.
Она ненавидела его особенно сильно за последнее предложение. Не потому, что Савельев ошибался, а потому что был совершенно прав. Если бы неизвестный разведчик провёл почти двое суток у немецкой разведки, вернулся вместе с наступающими частями и заявил, что всё в порядке, Александра первой спросила бы, почему его ещё не проверили.
— Ты мог подождать хотя бы час, — сказала она, сжимая автомат сильнее. Рядом Громов молчал, и его молчание тоже раздражало, хотя вмешайся он сейчас — раздражало бы ещё больше. — Дать мне поесть. Согреться. Сделать вид, что я хотя бы пять минут снова среди своих.
Савельев посмотрел на неё внимательнее, и в его лице появилось что-то человеческое, хотя голос остался прежним. — Могу дать поесть и согреться. Проверку это не отменяет. Чем раньше начнём, тем раньше закончится.
— И ты мне веришь?
— Да.
— Очень убедительно.
— Вера не отменяет работу.
Александра несколько секунд смотрела ему в глаза. Потом резко развернула автомат магазином вперёд и передала Савельеву. Он принял оружие обеими руками, сразу отдал бойцу рядом и ничего победного в этом жесте не было.
— Хорошо, — сказала Александра, чувствуя, как усталость снова превращается в злость. — Что ещё?
— Сейчас фельдшер. Потом отдельная комната, отдых. Утром поговорим о допросе, маршруте, людях Вайса и обо всём, что вы могли увидеть. Одежду тоже осмотрят, но не здесь и не сейчас.
— Какая щедрость.
— Стараюсь.
Она хотела ответить ещё что-нибудь, но передумала. Спорить с Савельевым, когда тот действовал правильно, было таким же бессмысленным занятием, как спорить с морозом. Можно ругаться сколько угодно, температура от этого не поднимется.
Комнату для Александры нашли в той же конторе, только с противоположной стороны от захваченных немецких документов. Маленькое помещение, стол, стул, узкая деревянная койка и окно, закрытое ставнями. Бывший немецкий кабинет почти ничем не отличался от десятков комнат, в которых она ночевала последние недели, но когда Савельев открыл дверь и показал внутрь, ноги остановились сами.
Александра смотрела на помещение и понимала, что там никого нет.
Никакого Вайса.
Никакого переводчика.
За спиной стоят свои.
Савельев не собирается пытать её и не собирается держать неделями.
Разум объяснял всё это последовательно и убедительно.
Тело отказывалось входить.
За последние сутки слишком часто дверь закрывалась с другой стороны. Немецкий кордон, барак, контора, охранник. Закрытая дверь теперь перестала быть обычным предметом и превратилась во что-то, на что тело реагировало быстрее мысли: плечи напряглись, дыхание стало поверхностным, а взгляд сам проверил окно, расстояние до коридора и руку Савельева возле дверной ручки.
Громов заметил. Надя тоже, но оба остались молчать.
Павел стоял дальше всех, возле стены коридора, и именно он увидел больше остальных. Александра всегда боялась многого, как любой нормальный человек. Лидия в детстве боялась грозы, потом собственной первой охоты, перед фронтом — неизвестности. Но никогда не смотрела на дверь родного военного штаба так, словно за ней начинается чужая территория.
— Она останется открытой? — спросила Александра и сама разозлилась на то, как тихо прозвучал голос.
Савельев посмотрел на дверь, потом на неё. — Пока отдыхаете — да. На ночь поставят человека в коридоре, но запирать не будут. Устраивает?
Она кивнула.
Только после этого вошла.
Павел остался снаружи и долго смотрел вслед женщине, которую все вокруг продолжали называть Лидией Ветровой. Немцы пытались доказать, что она стала другой после сторожки, Савельев проверял, кем она не является, Громов принимал её настоящее имя без объяснений, а сама она помнила старый ружейный ремень и Волчий ход, но не могла вспомнить первый школьный день собственной жизни. Теперь к этим противоречиям добавилось ещё одно: советская дверь пугала её не как человека, вернувшегося домой, а как пленницу, которой пока не объяснили, действительно ли клетка закончилась.
Павел не знал, кем стала его дочь после той ноябрьской ночи, и впервые перестал убеждать себя, что всему виной один только удар по голове. Он всё ещё не был готов назвать стоящую за дверью женщину чужой, но уже видел слишком многое, чтобы продолжать считать её прежней Лидкой без единого сомнения. Самое страшное заключалось в другом: чем внимательнее он смотрел, тем меньше ему хотелось требовать от неё вернуть ту, прежнюю дочь, словно это вообще находилось в её власти.