Захватить живой

— Я не прошу отдать его навсегда. Разрешите предварительный опрос сегодня и временно включите в колонну, которую сопровождает моя группа. После лесного кордона можете отправить его дальше по своему распоряжению.

Рихтер прошёл к окну. Во дворе солдаты ругались, пытаясь поднять ящик на сани. Один поскользнулся, другой едва не уронил груз себе на ногу.

— Если он действительно помогал партизанам, его следует расстрелять, — сказал гауптман.

— Если докажете.

— В сторожке нашли советскую перевязочную ткань и армейский котелок.

— В России после осени можно найти советский котелок в каждом втором лесу.

Рихтер недовольно поджал губы. — Староста подтвердил, что лесник укрывал солдат.

— Староста имел с ним довоенный конфликт из-за кражи леса. Это указано в вашем же протоколе.

— Вы уже читали?

— Да.

Гауптман вернулся к столу. — Допустим. Но проводник всё равно мой до проверки дороги.

— Согласен.

— Ваши люди берут охрану после выезда из Глуховки.

— Согласен.

— Если маршрут окажется ложным и машина застрянет, лесник вернётся сюда.

Вайс посмотрел на ящики у двери. — Сюда к тому времени могут вернуться русские.

— Тогда расстреляют на месте.

— Это будет вашим решением, если человек снова окажется в вашем распоряжении.

Рихтер понял смысл. Вайс не имел права запретить казнь, но собирался сделать так, чтобы задержанный не вернулся в Глуховку раньше окончания допроса.

— Опрос сегодня, — сказал гауптман. — Не больше часа. Переводчик мой.

— Подойдёт.

Рихтер поставил подпись на отдельном листе и раздражённо бросил карандаш. — Надеюсь, русский стрелок стоит этого времени.

Вайс закрыл список.

— Я тоже.

Павла Ветрова привели из амбара через десять минут. Лесник оказался выше, чем майор представлял по возрасту. Широкие плечи ещё не согнулись, седина лежала только на висках и в короткой бороде, а руки были такими, какие бывают у людей, всю жизнь имевших дело с топором, верёвкой и холодным железом. На левой скуле темнел синяк. Один рукав полушубка был разорван, но сам задержанный держался спокойно.

Он посмотрел на Вайса без страха.

Не вызывающе.

Скорее оценивая.

Так же, вероятно, смотрел на незнакомый след в собственном лесу.

Вайс указал на стул. Павел не сел.

Переводчик повторил приказ по-русски.

Лесник медленно опустился на край.

Майор положил перед собой довоенную карточку Лидии Ветровой. Фотографии в ней не было, только фамилия, возраст, школа и сведения Осоавиахима.

— Спросите, есть ли у него дочь, — сказал Вайс.

Переводчик начал говорить.

Павел не посмотрел на бумагу.

Ответил коротко.

— Есть, — перевёл мужчина.

— Где она?

Павел снова ответил.

— На фронте. Больше не знает.

Вайс наблюдал лицо лесника.

— Спросите, какой она была до войны.

Рихтер, всё ещё стоявший у двери, раздражённо вздохнул. — Это будет долгий час.

Вайс не повернул головы. — Тогда можете не присутствовать.

Гауптман остался.

Павел слушал переводчика.

И впервые его выражение изменилось.

Не сильно.

Только взгляд стал тяжелее.

Он понял, что немецкий офицер знает о дочери больше, чем должен был знать случайный комендант.

Степан Лукич заснул после разговора почти сразу. Фельдшер уложил его на лавку в дальней комнате, накрыл полушубком и запретил будить хотя бы два часа. Савельев не спорил. Оперуполномоченный успел получить достаточно, чтобы начать проверку, и теперь сидел у Громова над картой, сопоставляя слова свидетеля с прежними донесениями.

Оказалось, история лесника уже появлялась трижды.

Двое красноармейцев, вышедших из окружения неделю назад, говорили о человеке по имени Палыч, который показал им старую просеку возле Чёрной Пади. Женщина с двумя детьми, добравшаяся до освобождённой деревни севернее, рассказывала о леснике, предупредившем семью про немецкий список на отправку. Ещё один местный сообщал, что неизвестный человек передал подпольщикам время движения немецких саней по зимнику. Фамилии никто не знал или не назвал. Один Палыч легко мог быть тремя разными людьми, и до рассказа Гриднева связывать сведения не имело смысла.

Теперь карта складывалась.

Павел Ветров не создавал большую сеть.

Не управлял партизанами.

Он просто находился в правильном месте, знал лес и помогал тем, кто появлялся рядом. Именно такие люди часто оказывались полезнее громких подпольных командиров, существовавших только в послевоенных рассказах. Они не составляли отчёты о количестве спасённых и не планировали красивую легенду. Показывали тропу. Давали хлеб. Прятали раненого. Потом однажды ошибались в человеке, которому доверяли, и попадали в сарай.

— Старосту нужно найти, — сказал Савельев, обведя Глуховку карандашом. — Если отступил с немцами, может быть при комендатуре. Если остался, узнаем больше о задержанных.

— До Глуховки ещё нужно дойти, — ответил Громов. Он стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой двигалась новая группа сапёров. — Передовая рота выйдет к лесному краю не раньше завтра. Отдельную разведку глубоко сейчас не пошлют.

Александра сидела у стола. Надя устроилась рядом и переписывала названия зимников в свой блокнот.

— А если задержанных уже вывели? — спросила Александра.

Громов повернулся. — Скорее всего, вывели.

— Тогда завтра будет поздно.

— Возможно.

— Ты опять.

— Это война. Здесь большинство хороших решений принимаются позже, чем хотелось бы.

Александра посмотрела на него с раздражением. — Очень удобная мудрость.

— Она не мудрость. Просто плохая новость.

Савельев провёл пальцем по карте. — Нам не обязательно сразу догонять конкретную группу. Если Гриднев прав, немцы используют несколько зимних дорог и промежуточный кордон. Перевозка задержанных связана с эвакуацией архива. Значит, маршрут можно восстановить по более крупным признакам.

— Саням нужен проход, — сказала Надя. — Если снег глубокий, они не уйдут куда угодно.

— Именно, — ответил Савельев. — Проводник нужен потому, что вариантов мало, а карты плохие.

Александра посмотрела на девушку. Надя уже не ждала приглашения к разговору. Просто видела задачу и добавляла нужную часть.