Захватить живой

Громов развернул ещё один лист. — Предварительно работаем так. Колесов получает две группы и проверяет восточные выходы из Чернопадского леса. Крылова собирает у местных сведения по старым зимникам. Ветрова…

Он остановился.

Александра подняла голову.

— Что Ветрова?

— Остаётся с парой до получения задачи.

— Очень содержательно.

— Потому что пока задачи нет.

— Можно проверить дорогу от посёлка к Чёрной Пади.

— Она ещё за немецким охранением.

— Не вся.

— Александра.

Она услышала предупреждение.

И всё равно продолжила:

— Ты боишься, что я побегу.

— Да.

Прямой ответ заставил замолчать.

Громов подошёл к столу. — Не потому, что считаю тебя глупой. Потому что ты уже сейчас пытаешься превратить отсутствие приказа в основание придумать собственный.

— Там живой человек.

— Там много живых людей.

— Я знаю.

— Тогда не говори так, будто речь только о Павле.

Александра сжала пальцы.

Савельев смотрел на них обоих, но не вмешивался.

Надя перестала писать.

Громов продолжил уже тише:

— Мы пойдём. Если установим маршрут и получим приказ, пойдём. Но не сегодня вдвоём по словам одного измученного свидетеля. Вайс уже пытался заставить тебя выбрать коридор. Теперь знает, что живой захват возможен. Не подарим ему второй шанс только потому, что фамилия в сарае оказалась знакомой.

В словах не было жестокости.

Поэтому они причиняли сильнее.

— Хорошо, — сказала Александра.

Громов прищурился. — Правда?

— Нет. Но выполнять буду.

— Этого достаточно.

Надя снова взяла карандаш.

Савельев закрыл одну из папок. — Есть ещё вопрос. Если немцы уже связали Павла с Лидией, Вайс может использовать его не только как проводника.

— Уже использует, — сказала Александра.

— Доказательств пока нет.

— Получит.

— Вероятно.

— Ненавижу это слово.

— Зато оно удерживает людей от глупостей.

Громов сел на край стола, вытянув ногу. — Если Вайс узнает, что отец жив и у него в руках, прямой вызов маловероятен.

— Почему? — спросила Надя.

— Потому что он не идиот, — ответила Александра. — Записка «приходи одна» сработала бы только на человека, который совсем перестал думать.

— Но сам факт может повлиять.

— Да.

Савельев посмотрел на неё. — Поэтому не исключено, что сведения позволили выйти намеренно.

Александра медленно повернулась. — Гриднев?

— Не обязательно специально отпущен. Но охрана могла оставить путь слабее, если кто-то хотел, чтобы весть о Павле дошла до вас.

— Он сказал, что дверь забыли закрыть во время обстрела.

— Так и могло быть.

— Ты подозреваешь человека, который едва не отморозил руки?

— Я проверяю обстоятельства его выхода.

Степан Лукич в соседней комнате спал или делал вид.

Александра почувствовала вспышку злости. Потом вспомнила Дроздова, подброшенную кальку, немецкие листы и собственную привычку верить красивой версии раньше доказательств.

— Хорошо, — сказала она. — Проверяй.

Савельев слегка кивнул. Для него это было почти благодарностью.

Разведчики вернулись к вечеру с новыми сведениями. На северной дороге обнаружили след саней и около двадцати человек. Отпечатки уходили на запад, в сторону лесного кордона, отмеченного на старой карте как дом обходчика. Возле поворота лежал обрывок немецкой упаковочной бумаги и кусок верёвки. Никаких подтверждений, что именно по этому маршруту вели задержанных, не было, но колея подходила по времени.

Ещё одна группа привела местную женщину, знавшую зимники. Та подтвердила: после Чёрного ручья существовали два пути. Короткий шёл через низину и почти не использовался последние годы, потому что весной вода размыла настил. Длинный огибал каменный холм и выводил к западному лесному кордону. В сильный мороз короткая дорога иногда снова становилась пригодной, но только для саней. Машина могла провалиться.

Александра сразу вспомнила слова Гриднева.

Павел отказался показывать короткий путь, сказав, что дороги больше нет.

Он не просто упрямился.

Короткий маршрут мог позволить немцам вывести людей быстрее.

Павел заставлял их идти длинным.

Выигрывал время.

Для кого — не знал.

Может быть, для себя.

Может быть, для наступающих советских частей.

А может, просто не хотел помогать врагу больше необходимого.

К ночи Степан Лукич проснулся. Фельдшер дал ему кашу, проверил пальцы и разрешил продолжить разговор недолго. Савельев снова сел напротив, но теперь в комнате находились только он, Громов, Александра, Надя и Колесов. Разведчики уже разложили карту на столе.

— Вот здесь вас держали? — спросил Громов, показывая Глуховку.

— Да.

— Когда вывели Павла?

— Утром позавчера. Может, днём. Небо серое было, времени не понять.

— Сколько охраны?

— Четверо рядом. Ещё немцы во дворе.

— Пешком?

— Сначала пешком. Сани у ворот стояли, но на них ящики грузили.

— Документы? — спросил Савельев.

— Бумаги, наверное. Папки. Один немец всё ругался, что мокрые.

Колесов указал на длинный зимник. — Сюда пошли?

Степан Лукич наклонился. — Нет. Сначала севернее, вот к ручью. Там дорога раздваивается.

— Короткая и длинная.

— Да.

— Павел говорил, что короткой нет?

Мужчина посмотрел удивлённо. — Откуда знаете?

— Местные рассказали.

— Тогда да. Немец орал, карту тыкал. Павел сказал, мост сгнил и машина не пройдёт. Переводчик спросил, сани пройдут ли. Он ответил, что ледяная корка плохая, лошадь ногу сломает.

— Правда? — спросила Надя.

— Наполовину. Сани пройдут, если знать где. Машина — нет.

— Значит, тянул время, — сказал Колесов.

Степан Лукич кивнул. — Он всю жизнь так. Врёт редко, но правду даёт такую, что человеку ещё хуже.

Александра неожиданно улыбнулась.

Фраза показалась знакомой.

Не памятью.

Характером.

Возможно, часть того сухого упрямства, с которым она сама спорила с Громовым, принадлежала не только Александре Морозовой.

Савельев заметил улыбку.

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

Степан Лукич некоторое время молчал. Потом посмотрел на Александру.

— Я сначала не хотел говорить.

— О чём?

— Про немца.

Громов выпрямился.

Савельев положил карандаш на бумагу. — Какого немца?