Отвернись!

9 Демьян

Смотрю на дорогу, но боковым зрением контролирую каждое ее движение на заднем сиденье. Мой человек ведет машину ровно, выжимая из двигателя максимум, но без лишнего шума.

Ему не нужны мои команды – он знает, куда мы едем и что делать, если появится «хвост». А я… я не могу перестать думать о ней.

Слишком много «но» для одной случайной свидетельницы. Слишком много острых углов в этой гладкой картинке «напуганной девочки».

Во-первых, тот взгляд в переулке.

Обычные люди, видя такое, превращаются в испуганных зверей: они слепнут от страха, закрывают глаза руками, вжимаются в стены или бегут, ломая ноги. Эта – нет.

Она смотрела во все глаза, жадно впитывая каждую деталь, каждое движение моих рук. Слишком пристально. Слишком долго. Так смотрят либо подельники, либо те, кому дали четкую установку: запомнить лицо.

Во-вторых, ее спектакль в участке.

Она не просто меня «не узнала». Она разыграла карту милосердия, засыпав следователя вопросами о состоянии того на асфальте. С чего бы такая забота? Растерялась? Или это часть игры, чтобы отвести подозрения от себя?

И, наконец, ночь в ее квартире.

Свидетеля не просто доставили домой. Сотрудники остались там до утра. О чем они договорились за закрытыми дверями? Какую цену Серый предложил за мою голову через них?

Сирены в ту ночь завыли слишком быстро. Тот, кто организовал эту подставу, все просчитал. В любом случае, она теперь моя личная проблема. И я ее решу.

– Надень, – я протягиваю ей очки, которые забрал с тумбочки в ее спальне.

Она не реагирует. Просто сидит, уставившись в пустоту перед собой расфокусированным взглядом. Не видит. Или делает вид, что ушла в астрал.

Разворачиваюсь, нависая над ней всей массой, и сам надеваю оправу ей на переносицу. Пальцы случайно задевают ее щеку – кожа ледяная. Слишком холодная для живого человека.

В голове вспыхивает непрошеная картина: она там, под этим пледом из разноцветной пряжи, абсолютно голая. Только тонкое полотенце, в котором она почему-то спала в кровати.

А плед – явно связанный кем-то родным, домашний, уютный – сейчас выглядит здесь как насмешка. Наверняка, она укрывалась им в своей постели от ночных кошмаров. Но сейчас он ее не защитит. Ни от меня, ни от того, что ждет впереди.

Ее кожа кажется такой нежной, что пальцы сами, вопреки рассудку, тянутся прикоснуться снова. Не удерживаюсь. Дотрагиваюсь кончиками пальцев до ее шеи там, где край пледа завернулся, обнажая хрупкую ключицу.

Она, наконец, поднимает на меня взгляд. Огромные глаза сквозь линзы, в которых страх мешается с тихим, почти смиренным отчаянием. Она не просит пощады. Не умоляет. Просто ждет, что я сделаю дальше.

И внезапно где-то под ребрами, там, где у меня давно выжженная пустыня, что-то болезненно дергается. Она кажется до тошноты нелепой и беззащитной. Совсем одна.

Мои люди уже проверили – ни семьи, ни близких друзей, никого, кто хватился бы ее до утра. Абсолютный ноль в графе «поддержка». Никто не придет на помощь. Никто не выкупит ее жизнь.

Это трогательное, почти забытое чувство жалости мешается в горле с яростным, звериным желанием сжать челюсти на ее горле. Она – угроза. Свидетель. Лишний свидетель. Но она такая хрупкая, что кажется, одно мое резкое слово сломает ее пополам прямо здесь, на этом кожаном сиденье.

– Не вздумай реветь, – бросаю я, резко разворачиваясь лицом к дороге. – Не поможет.