Отвернись!

15

Дверь закрывается, и я остаюсь в звенящей тишине спальни, прикованная к холодному железу. На тумбочке, дразня запахом свежего хлеба, стоит поднос.

Бог с ней, с гордостью. Желудок предательски урчит, напоминая, что я не ела вечность.

Бутерброды выглядят пугающе по-мужски: огромные, небрежно отрезанные ломти багета, на которых лежит слой масла такой толщины, будто его намазывали охотничьим ножом.

Икра – крупная, ярко-алая – насыпана сверху густо. Я не ела такую роскошь, кажется, со времен выпускного, а может, и вовсе никогда. Дрожащими пальцами свободной руки хватаю первый кусок.

Масло тает на языке, соль икры обжигает рецепторы, и я ем, давясь и почти не чувствуя вкуса от слез, которые все-таки начинают катиться по щекам. Это самая вкусная и самая горькая еда в моей жизни.

Не знаю как – может, это защитная реакция на запредельный стресс, или так подействовали калории, но я умудряюсь забыться тяжелым сном.

Даже с вытянутой рукой, пристегнутой к железному пруту. Сон липкий, наполненный гулом мужских голосов снизу и запахом жасмина от разбитого дозатора, но он дает мне передышку.

Просыпаюсь рывком. В комнате почти темно, только тонкая полоска света из коридора режет пол. Но причина не в свете.

Меня будят очень нежные, почти невесомые поглаживания по щеке. Подушечки пальцев медленно, с какой-то пугающей осторожностью ведут от виска к самому подбородку, заставляя кожу покрываться миллионом мурашек.

В первую секунду мне кажется, что это продолжение сна – слишком нереальным кажется это прикосновение после всего, что случилось в ванной.

– Где… – я судорожно шарю свободной рукой по тумбочке в поисках очков.

Щелчок дужек. Мир обретает резкость, и я замираю, вжимаясь в подушку.

Снова он. Сидит на краю кровати. На нем уже нет того официального костюма – только свободные спортивные штаны и черная футболка, обтягивающая мощные плечи. В таком виде он кажется еще более опасным, потому что теперь я вижу, какая разрушительная сила скрыта в его теле.