Страница 59 из 66
— Родовое проклятье… — инквизитор с трудом поднимает голову и вдруг улыбается. Улыбка выходит горькой, но в ней — проблеск облегчения. — Я только сейчас почувствовал… оно снято. Снято с тебя… сын…
Ариан замирает, словно поражённый молнией. Время будто останавливается, даже затихает шелест опадающих листьев.
— Сын?.. — голос Ариана звучит глухо, будто доносится издалека.
Инквизитор улыбается шире, и в этой улыбке — столько невысказанной боли и любви, столько лет молчания и жертв, что у меня перехватывает дыхание.
— Я твой отец, Ариан. Я скрывал это много лет, чтобы защитить тебя.
— Но почему… почему ты хотел схватить именно Монику? — в голосе Ариана звучит недоумение, почти отчаяние.
— Потому что лишь она могла снять проклятье, которое когда‑то наложила на наш род. Мы — потомки того самого дракона, что предал её много веков назад. Элиана. И проклятье передавалось из поколения в поколение, ослабляя каждого из нас, лишая воли, затуманивая разум ненавистью всё сильнее и сильнее.
Он с тяжёлым вздохом переводит дыхание, и следом на губах появляется лёгкая улыбка:
— У императора не было детей, но нужен был наследник. И я сделал так, что они усыновили тебя. Я надеялся, что смена окружения поможет тебе вырасти другим, и отсрочить неминуемое влияние проклятья. Но я всегда наблюдал за тобой, а потом, когда пришло время, начал незаметно давать нужную информацию, направляя.
Ариан смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых смешивается буря чувств: шок, гнев, недоверие.
— Ты… ты следил за мной?
— Всегда, — тихо отвечает инквизитор. — Ведь каждый из нашего рода пытался перебороть барьер Моники, но, озлобленным и ослабленным проклятьем, ни одному за двести лет это не удалось. Видимо, кроме тебя. Ведь сейчас проклятье снято… Моё истощение помешало мне это почувствовать сразу. И всё это время я действовал, исходя из ложной цели…
В толпе раздаются шёпоты. Веста прикрывает рот рукой, в её глазах — слёзы сострадания и понимания. Кто‑то опускает голову, кто‑то крестится, кто‑то просто стоит, застыв в изумлении.
Матильда, всё это время сидящая у меня на плече, тихо мурлычет:
— Вот это история…
Ариан берёт отца за руку:
— Артес, всё это время ты защищал меня… даже когда я этого не знал?
— Да, сын, — инквизитор сжимает его ладонь в ответ. Его пальцы уже холодны, кожа отливает голубым цветом, но в пожатии ещё теплится последняя искра жизни. — Как приятно наконец-то произнести эти слова вслух. И ведь мои усилия не были напрасны. Ты вырос достойным. Свободным. И проклятье больше не тяготит наш род. А моё время вышло.
Он делает глубокий вдох, заходясь кашлем, и закрывает глаза — его тело расслабляется. Но на губах остаётся улыбка — спокойная, светлая, освобождённая, словно он наконец сбросил тяжкий груз, который нёс всю жизнь.
Ариан закрывает глаза отца и медленно встаёт. Его лицо — смесь боли, утраты и невероятного облегчения.
У меня в груди что‑то рвётся наружу: то ли крик, то ли вздох, то ли молитва. Я, не отрываясь, смотрю на Ариана — он сжимает кулаки, и не может сдержать одинокой слезы, скатывающейся по щеке.
Ветер стихает, будто склоняя голову в почтении. Даже шум толпы затихает, уступая место тишине — глубокой, почти священной. Люди снимают шляпы, склоняют головы. Кто‑то шепчет молитву, кто‑то вытирает слёзы, кто‑то просто стоит, потрясённый увиденным.
Веста подходит ближе и кладёт руку на плечо Ариана:
— Он ушёл мирно. Освобождённый. И, кажется, счастливый.
Ариан оборачивается к народу. Его голос проходится по всей площади, звучит громко и твёрдо, но в нём теперь слышится новая глубина — глубина пережитой боли, обретённой мудрости и ответственности:
— Сегодня мы узнали нечто большее, чем правду об императоре. Мы узнали, что даже те, кого мы считаем врагами, могут любить и жертвовать. Что проклятья можно снять силой близости и любви. Что судьба не предопределена — её творят наши поступки. Я клянусь: новая империя будет строиться на этих принципах. На правде, на милосердии и на вере в людей.
Площадь отвечает ему криками — полными надежды, веры и воодушевления. Зеркало Правды тоже всё ещё светится за спиной Ариана, освещая его фигуру мягким серебристым светом, словно подтверждая эти слова. Лучи преломляются, рассыпаются искрами по толпе, касаются лиц, зажигая в глазах огонь решимости.
Я осторожно беру Ариана за руку. Он сжимает мою ладонь в ответ — крепко, отчаянно, будто ищет опору в бушующем море чувств. Мы смотрим друг на друга. И в этом взгляде больше, чем любые произнесённые слова.
Матильда тихо подходит и трётся о ногу Ариана:
— Иногда самые страшные битвы — не с мечами, а с собственными демонами, — шепчет она. — И он победил. Как и ты, Ариан.
Ариан кивает, вытирая слезу тыльной стороной ладони, и выпрямляется во весь рост. В его глазах больше нет тени сомнений — только решимость и свет, который не погасить никому.
— Мы продолжим, — говорит он, обращаясь ко всем и одновременно ко мне. — Ради него. Ради всех, кто верил. И ради будущего, которое мы построим.
Над площадью снова поднимается гул единства. Люди берутся за руки, поднимают головы к небу, где тучи расступаются, пропуская яркие лучи солнца.
А мы с Арианом стоим плечом к плечу, чувствуя, как в груди разгорается настоящий огонь и истинная сила — в правде, в близости наших душ и в способности видеть добро даже там, где его, казалось, быть не может. И пока мы держимся друг за друга, никакая тьма не сможет нас сломить.