Страница 5 из 66
Глава 3. Родовое проклятье с подвохом
Матильда, затаив дыхание, смотрит на видение, потом переводит взгляд на меня:
— Мона… и что это значит?
— Это одно из тех проклятий, которые просто так не снять. А только через чувственность, — поясняю я.
— Чувственность? Это как… любовь?
— Не совсем, — медленно отвечаю я, не отрывая глаз от мерцающих образов. — Не просто любовь. Чувственность — это и страсть, и доверие, и уязвимость. Способность открыть сердце не только для радости, но и для боли. Проклятье построено так, чтобы блокировать это: носитель становится холодным, отстранённым, боится близости.
— То есть, чтобы снять его, Ариан должен… влюбиться? Причём в того, кто это проклятье снимает? — Матильда хмурит брови. — Но это же неконтролируемо!
— Не просто влюбиться, — поправляю я. — Чувства должны быть взаимными. И искренними. Ни притворства, ни расчёта. Иначе всё станет только хуже.
Видение снова меняется: теперь я вижу древний ритуал — круг из семи свечей, в центре которого стоит человек с цепью на груди. Напротив него — другой, протягивающий руку. Но в последний момент тот, что с цепью, отшатывается, свеча гаснет, и цепь впивается в его грудь глубже. Образ меркнет, оставляя после себя лишь багровое свечение вокруг Ариана.
— А хуже всего то, — шепчу я, — что проклятье не просто мешает чувствовать. Оно создаёт иллюзию, что близость опасна. Что доверять нельзя никому.
Матильда тихо мурлычет:
— Значит, ему нужно найти того, кто…
— Кто сможет пройти через эту стену, — киваю я. — Кто не испугается его холодности, кто увидит за ней боль и страх. И кто будет готов рискнуть — открыть своё сердце в ответ.
— Причём сильную ведьму… Хм… — тянет Матильда. — Что-то мне это смутно напоминает… — и приподнимает одну бровь глядя на меня.
Я отвожу взгляд.
Да, двести лет назад, перед тем как перебраться в наш уединённый уголок, меня предал человек, которого я искренне любила.
И я прокляла его похожим по структуре проклятьем, чтобы он никогда больше не почувствовал то, что растоптал во мне…
Я была зла, юна и беспечна. Мне тогда было всего-то сто лет с хвостиком!
Но это проклятье… На целый род!
Какую-то ведьму очень-очень рассердили, раз она сотворила такое…
Ариан вдруг стонет во сне, видение начинает меркнуть. Цепь тускнеет, а сердца закрываются.
Матильда поднимает на меня глаза:
— И как ты думаешь… у тебя получится ему помочь? С твоим то закрытым сердцем…
Я смотрю на измождённое лицо Ариана, на его сжатые кулаки, на тень проклятья, всё ещё клубящуюся вокруг него. В груди что‑то тревожно сжимается — будто я стою на краю пропасти, не понимая, что она — моя собственная.
— Попробую, — наконец говорю я и сажусь в соседнее кресло. — Но путь будет не простым. И опасным для нас обоих.
— Опасным? — Матильда распахивает удивлённые глаза.
— Если мы проведём ритуал, а чувственности не будет… Проклятье потребует жертву. Либо магию ведьмы, либо жизнь того, с кого это проклятье снимается... Либо что‑то ещё, о чём я пока не догадываюсь.
— Ох, ёёё… Это точно карма, Мона. Говорила я тебе ещё тогда, двести лет назад — не связывайся с этим предателем… И вот! Теперь мучайся с другим… — недовольно бормочет Матильда, запрыгивая ко мне на колени и сворачиваясь клубочком.
Я долго сижу у камина, глядя на мерцающие угли. Видение не выходит из головы: сердца из тёмного хрусталя, образы, они царапают моё сознание, как будто что-то важное ускользает от меня, как песок сквозь пальцы.
Матильда поднимает мордочку и начинает тереться об руку:
— Мона, ты вся дрожишь. Пойдём спать. Утро вечера мудренее, знаешь ли.
— Знаю, — вздыхаю я. — Но как тут уснёшь?
Кошка переводит внимательный, изучающий взгляд на спящего Ариана, с явным недоверием.
— А может, ну его? — вдруг предлагает она шёпотом. — Пошли его на все четыре стороны, пока не поздно. Мало ли что у него на уме?
Я качаю головой:
— Боюсь, это может быть ещё опаснее, чем помочь ему.
— Опаснее? — Матильда округляет глаза. — Да как такое вообще возможно?
— Если у него есть доступ в тайную библиотеку императора, значит, он либо приближён непосредственно к императорской особе, либо, что ещё хуже, к инквизиции…
Матильда нервно дёргает хвостом:
— Инквизиция… — шепчет она. — Эти ребята никогда просто так не отпускают тех, кто им хоть что‑то должен.
— Вот именно, — киваю я. — Если я откажу ему сейчас, после того, как он преодолел мои чары… Он, конечно, уйдёт. Скорее всего, даже без скандала. Но тогда…
Кошка мрачно кивает, понимая, к чему я клоню:
— Тогда они придут за тобой. За нами.
— Именно. А сейчас, пока он пришёл один… — я бросаю взгляд на Ариана, — у нас есть хотя бы шанс контролировать ситуацию. Мы знаем, чего он хочет. И знаем, с чем имеем дело.
— Ну ладно, — ворчит Матильда. — Но я всё равно буду за ним следить. Глаз не спущу!
— Разумеется, — улыбаюсь я. — Я бы и не позволила тебе поступить иначе.
— А ещё я прослежу, чтобы наш гость не сбежал и не устроил диверсию во сне, — добавляет кошка с видом сурового стража.
С неохотой поднимаюсь наверх. В спальне бросаю последний взгляд в зеркало — под глазами залегли тени, волосы растрёпаны.
Что же настолько ужасное совершил один из предков Ариана, что заслужил такую кару.
И теперь он пришёл ко мне — его последней надежде.
Ложусь, но сон не идёт. Перед глазами то цепь, обвивающая сердца, то лицо Ариана — измождённое, но с упрямой искрой в глазах.
Готов ли он на самом деле? И что, если цена окажется выше, чем он может заплатить?
Наконец усталость берёт своё, и я проваливаюсь в тяжёлое забытье. Мне снятся обрывки: чей‑то смех, вспышка гнева, слова, сорвавшиеся с губ в порыве ярости… Но сон обрывается — первые лучи рассвета пробиваются сквозь ставни.
***
Утром, когда Ариан просыпается, я уже успеваю растопить печь и поставить на огонь кашу с ягодами. Матильда, важно восседая на подоконнике, наблюдает, как гость с трудом садится в кресле и протирает глаза.
— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как себя чувствуешь?
— Лучше, — хрипло отвечает он, пытаясь встать. — Хотя всё ещё остаётся ощущение, будто по мне проскакал табун лошадей.
— Сиди, — я ставлю перед ним миску с кашей и кружку травяного чая. — Сначала поешь.
Он благодарно кивает, делает глоток — и заметно расслабляется.
— Спасибо, — улыбается чуть шире. — С чего мы начнём?
Я медлю, подбирая слова.