Страница 53 из 81
— Меня тревожит достоинство государя, — сказала она, и зал тут же притих, потому что тревожиться о достоинстве государя — это совсем не то же самое, что тревожиться о какой-то приезжей. — Я понимаю, госпожа Свидетель делает, что умеет. Но позволено ли спросить, что именно она умеет? В её… методах. Я слышала, государю предписано сдавать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. Я слышала про чаши. Про образцы. Про измерения, которые в приличном доме не называют вслух.
По залу прошёл тот мелкий смешок, которым толпа всегда поддерживает того, кто бьёт, — на всякий случай, чтобы оказаться на правильной стороне.
— Я не сомневаюсь в её усердии, — продолжала Эльвира, и каждое слово ложилось мягко, как вата на рану перед тем, как под ватой окажется игла. — Я сомневаюсь, прилично ли империи, чтобы тело её государя — тело дракона — изучала простолюдинка. Без Дома. Без имени. Женщина, о которой мы знаем только то, что она сама о себе сказала. Мы зовём это лечением. Я бы поостереглась называть это так при дворе, где у стен есть память.
Красиво. Профессионально. И ровно то, что она обещала ночью: днём она говорит то, что велит дядя.
Вопрос, на который у меня не было ответа: где в этом спектакле кончается роль.
Она не обвинила меня в колдовстве — за колдовство пришлось бы отвечать доказательствами. Она не обвинила меня в любовнице — за любовницу ответил бы Иртан, и ответил бы плохо для неё. Она обвинила меня в том, против чего нет защиты: в неприличии. В том, что мои методы унижают того, кого я лечу. Бей не по врачу — бей по тому, что врач заставляет делать пациента, и пусть пациент сам захочет от врача избавиться.
Я молчала. Оправдываться — значит согласиться, что есть в чём.
Иртан шевельнулся на троне. У него на скуле дрогнула мышца, и я поняла: сейчас он встанет и одним приказом сделает Эльвире очень больно, а мне — медвежью услугу, после которой каждый в этом зале будет знать, что лекарку защитил не её разум, а интерес государя.
Я заговорила раньше.
— Госпожа Эльвира права, — сказала я.
Зал повернулся ко мне весь сразу.
— Методы неприличные. — Я вышла на полшага от стены. — Чаши, образцы, измерения, которые не называют вслух. Всё так. В моём ремесле прилично — это когда пациент умер красиво и при свидетелях, а неприлично — это когда он выжил, и кому-то пришлось ради этого нюхать его кубок. Я выбираю второе. Каждый раз.
Я обернулась к боковому проходу, где под конвоем гвардии стоял Сальвин — его привели давать отчёт вместе с Гильдией.
— Сальвин.
Он поднял голову. Немолодой человек с лицом, которое всю жизнь умело ничего не выражать, — кравчий, который после цирюльника проверял кубки. Руками. Теперь — под стражей, с той самой ночи, когда у него отняли голос: на губах ещё держался белёсый морозный налёт, под которым человек всё понимает, а сказать не может ни слова.
Говорить я его и не просила.
— Покажите правую руку, — сказала я. — Просто руку.
Гвардеец у его плеча коротко глянул на трон. Иртан не шевельнулся — значит, можно.
Сальвин поднял правую кисть. Бережно, как поднимают то, что болит: пальцы чуть согнуты, у кончиков — мелкая постоянная дрожь, большой палец отведён отдельно.
Зал не дышал. Я развернула его ладонь к свету — так же, как утром другую, императорскую, — и на подушечках трёх пальцев нашла то, чего час назад ещё и не думала искать: сухие, потрескавшиеся пятна, какие остаются на коже, что раз за разом касается одного и того же вещества. Тремор, сухость, бережёная рука.
— Давно? — спросила я тихо.
Ответить он не мог. Только медленно прикрыл глаза — и этого хватило: давно. С той же весны, когда приступы у государя стали злее.
— Это не возраст. — Я отпустила его руку и обернулась к залу — не к Эльвире, к залу. — Вот мои неприличные методы. Человек, который полгода трогал кубок государя голой рукой, носит на пальцах след того, что в этом кубке бывало. Если он и часть схемы, то не хозяин схемы. Он первый, кто принял её на кожу, — потому что у него нет ни перчаток, ни мерной чаши, ни лекаря, который заставил бы кравчего сдать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. А того, кто мог бы назвать, кто наливал, — лишили голоса. Руку отнять забыли. Я сдаю — поэтому государь жив, а Сальвин пока ещё тоже.
Тишина в зале сменила сорт. Из той, в которой ждут падения, она стала той, в которой считают.
— Если кому-то здесь и правда дорого достоинство государя, — сказала я, — пусть молится, чтобы рядом с ним всегда стоял кто-то достаточно неприличный, чтобы понюхать его кубок раньше, чем государь из него выпьет.
Иртан так и не встал. Он дождался — дал мне договорить, дал залу досчитать — и только потом произнёс, ровно и негромко, так что наклониться пришлось всем:
— Госпожу Свидетеля во дворце слушают. Это не обсуждается.
Вступился. Но после. Не вместо.
Эльвира проиграла зал и знала это.
Лицо она держала ровно — мягко, тепло, как учат держать аристократку. Но я слишком долго смотрю на людей, которые держат лицо, чтобы не прочесть то, что под ним: улыбка не дошла до глаз, а костяшки на сложенном веере побелели. Она была в бешенстве. В очень воспитанном, очень тихом, но настоящем бешенстве — из того сорта, что не кричит, а годами ждёт расплаты.
Она дождалась, пока двор начнёт расходиться, пока вокруг меня образуется та редкая пустота, в которой можно сказать одну фразу так, чтобы её услышал только тот, кому она предназначена, — и подошла.
— Хорошо сказано, — произнесла она, и тепла в голосе было ровно столько, чтобы прикрыть, что его там нет. — Вы умеете читать тела, госпожа Свидетель. Лучше многих здесь.
— Спасибо.
— И всё же странно. — Она чуть склонила голову, и на одну секунду из-под мягкого тёплого тона проступило другое — холодное, давнее, почти больное. — Я при нём четыре года. Контракт, печати, две династии. А в ту комнату за гардеробной, где он держит то, чего не показывает никому, он впустил не меня. Вас. Чужачку. За какие-то два месяца.
Воздух у меня под кожей похолодел раньше, чем голова сообразила почему. О тайной палате не знал никто. Не должен был знать никто. А она назвала её так, будто это общее место.
— Не делайте такое лицо, — мягко сказала Эльвира. — Внутри я не была. Мне и не надо. Довольно знать, что комната есть и что впустили туда вас. Этого хватит, чтобы при дворе спросили вслух: с чего государь так слепо верит иномирянке без имени? И есть ли у него вообще своя воля — или он давно уже не в себе.