Страница 52 из 81
ГЛАВА 21. СИМПТОМЫ, НЕ ГУБЫ
Из Канцелярии мы вышли победителями — на одни сутки.
Подделку я убила самым скучным способом из возможных: потребовала сверку при всех. Вот моя рука, вот перо — госпожа Свидетель распишется двадцать раз подряд, и пусть писари найдут среди этих двадцати ту, что стоит под заключением. Почерк — та же физиология: петля «А» заваливается вправо только после суток на смене, и тот, кто рисовал мою подпись, срисовал её с расписки о получении, а не с живой руки. Двадцать подписей легли на стол двадцатью пощёчинами. Вирлан смотрел на них с мягким, отеческим сожалением человека, у которого сорвалась не афера — всего лишь одна из афер, — и перенёс слушание «до выяснения обстоятельств».
Сутки. Опять сутки — вечная валюта этого дворца.
А потом дверь малой приёмной закрылась за последним писарем, и Иртан обнял меня. Молча, без предупреждения — так обнимают не женщину даже, а сам факт, что оба ещё живы.
И не отстранился, когда отстраниться было уже пора.
Объятие закончилось — а руки его остались. Одна на лопатке, одна чуть выше пояса, и ни та, ни другая не делали попытки меня отпустить.
В комнате было тихо тем особым родом тишины, в которой два взрослых человека одновременно понимают, что граница, на которой они до сих пор стояли, отъехала куда-то назад, и теперь они оба по другую её сторону.
Я не отступила сразу. Вот в чём была вся беда.
Не отступила — потому что в нём не осталось ни приказа, ни короны, ни того ровного голоса, которым он гасил зал. Был человек, который однажды показал двору рубцы от вливаний на собственных запястьях, а четверть часа назад смотрел, как я расписываюсь двадцать раз подряд, и держал лицо так, будто каждая подпись резала по нему.
Он наклонился.
Я смотрела, как он наклоняется, и не делала ничего, чтобы это прекратить. В голове прошла короткая, очень честная мысль:
ещё секунда — и мы оба перестанем делать вид.
Его дыхание коснулось моего виска — сухое, горячее, чуть чаще обычного. Между нами оставался один вдох, и делать его никто из нас не спешил. Я не отстранилась. Я, кажется, даже подалась ближе.
А потом я увидела зрачок.
Левый. Чуть шире правого.
Самую малость — на палец врача, не больше, — но вертикальный росчерк в золотой радужке с одной стороны раскрылся не так, как с другой. И сразу, следом, всё остальное собралось в одну строку, стоит зацепиться за первое: испарина у виска, которой минуту назад не было. Дыхание — на полтона чаще. И пальцы. Та рука, что лежала у меня на лопатке, дрожала.
Не от чувства. От тела.
Анна. Ковалёва. Симптомы. Не губы. Симптомы.
Я отстранилась — резко, всем корпусом, как отстраняются не от мужчины, а от стола, на котором что-то пошло не так. Перехватила его запястье, развернула к свету, прижала два пальца под основание большого. Пульс шёл частый и неровный, с тем мелким провалом на четвёртом ударе, который я уже знала наизусть и ненавидела всем сердцем.
— Сядьте, — сказала я.
— Анна.
— Сядьте, Ваше Величество. Это приказ врача. И, к сожалению, не то, что вы подумали.
Секунду он стоял, всё ещё наклонённый ко мне, и в лице у него было что-то, для чего у меня не нашлось медицинского термина. Потом сел. Послушался — не императора во мне, а того, что было в голосе.
Я завела его зрачок под свет ладонью, пощупала шею под челюстью, заглянула за нижнее веко. Зрачковая разница уже сглаживалась — то есть это был не удар, не кровь в голове, а проход. Волна. То самое «дать выйти в голос или пламя», от чего мы недавно еле увернулись. Тело отыгрывало старое отравление с опозданием, как отыгрывает любой грамотно подобранный яд: не сразу, а тогда, когда пациент решит, что обошлось.
— Когда последний раз пили? — спросила я.
— Утром.
— Из чего.
— Из утреннего графина. — Он помолчал. — Сальвина вы заперли. Кубки всё равно кто-то наполняет.
Ну конечно. Заперли руку — осталась схема.
— Дышите ровно. Считайте до десяти и не геройствуйте. Если сейчас полыхнёте, мы потеряем не достоинство, а полкомнаты.
Он усмехнулся — бледно, но усмехнулся, и это было лучше, чем румянец, потому что румянец у него означал бы совсем другую температуру.
— Вы умеете испортить момент, госпожа Свидетель.
— Я умею его пережить, — сказала я. — Это полезнее.
Эльвира вошла, когда я держала его запястье.
Не постучав — дворцовые двери, как выяснилось, уважали интригу больше приличий, — но вошла она красиво. Остановилась на пороге, дала двери закрыться за спиной и обвела взглядом всё разом: императора, сидящего на низкой скамье; меня, склонившуюся над его рукой; расстёгнутый ворот; то, как близко мы оба.
Поцелуя она не застала.
Это было видно по тому, как у неё на долю секунды дрогнул расчёт. Она вошла поймать одно, а нашла другое — врача с пальцами на пульсе пациента, — и формально придраться было не к чему. Совершенно не к чему. Самая скучная сцена в империи: лекарка лечит.
Но Эльвира была не из тех, кто уходит, поймав не то. Она улыбнулась — мягко, тепло, той улыбкой, под которой обычно лежит лезвие, — и сделала вид, что отступает.
— Простите, — сказала она. — Я не знала, что государь… нездоров.
Пауза перед «нездоров» была выверена до миллиметра. Ровно такая, чтобы каждый, кто потом будет это пересказывать, услышал в ней совсем другое слово.
— Состояние государя под контролем, — сказала я. — Я слежу, чтобы так и оставалось.
— Разумеется. — Она склонила голову. — Вы ведь только этим и заняты.
И вышла. Не хлопнув дверью. Эльвира никогда не хлопала дверью — она хлопала ею в чужих головах, потом, через час, когда сама была уже далеко и ни при чём.
— Это плохо? — спросил Иртан.
— Зрачок — нет, выровняется к вечеру. — Я отпустила его запястье. — А вот это вот, что сейчас вышло отсюда на двух ногах, — да. Это хуже зрачка.
К полудню стало ясно, насколько хуже. Эльвира не ушла с пустыми руками — она просто сменила оружие.
Двор собрался в Малом зале — формально по поводу отчёта Гильдии, фактически потому, что за сутки слух о «лекарке, которая трогает государя руками» оброс таким количеством подробностей, что послушать пришли даже те, кто обычно манкировал. Я стояла у правой стены, как привыкла, с тетрадью и мерной чашей, и чувствовала на себе ровно тот сорт взглядов, которым в приёмном покое встречают человека без направления:
а вы, собственно, кто.
Эльвира заговорила не обо мне.
В этом и было мастерство.
Она заговорила об императоре.