Страница 51 из 81
С той стороны стояла женщина, которая завтра будет свидетельствовать о «ночи в покоях». Здесь это не пустые слова: в моём мире на репутацию врача можно махнуть рукой, если ты вытаскиваешь людей с того света; в этом — репутация женщины весила больше диплома, больше улик, больше спасённой императорской жизни. Одной её фразы Канцелярии хватило бы, чтобы убрать Свидетеля. Не за яд. Не за ошибку. За пятно на имени, которое в этом дворце уже не отстирать.
А с этой стороны он держал мою руку и не собирался её отпускать.
Мой обморок только что перестал быть медициной. Он стал уликой.
— Уберите руку, — прошептала я. — Она увидит.
Иртан посмотрел на меня — спокойно, слишком спокойно.
— Именно.
— Что?..
— Компромат работает, пока это тайна, Анна. С того, что не прячут, показаний не соберёшь. — И, не отпуская моей руки, сказал в полный голос: — Войдите.
Вот теперь я поняла, почему этот человек двадцать лет выживал среди людей Вирлана.
Эльвира вошла — и остановилась на втором шаге.
Я видела, как её взгляд сделал полный круг: смятая кушетка, догоревшая свеча, моё серое от бессонницы лицо — и наши руки. Ладонь императора поверх ладони Свидетеля, открыто, посреди комнаты, без единой попытки что-то объяснить.
Она пришла за компроматом. Ей вручили его лично, спокойно, глядя в глаза, — и этим обесценили до нуля.
— Я помешала осмотру? — спросила она безупречно ровно.
— Нет, — сказал Иртан. — Осмотр закончен. Это уже лечение.
Кто-нибудь, запишите. У меня не хватит рук.
Эльвира перевела взгляд с него на меня — и на короткую секунду с её лица сошла вся придворная эмаль. Под ней не было торжества. Под ней была усталость женщины, которая пришла делать грязную работу и по дороге увидела то, чего у неё самой не было никогда.
— Тем лучше, — сказала она. — Значит, буду говорить при обоих.
Она подошла к столу, взяла мою догорающую свечу и зажгла от неё новую — по-хозяйски буднично, выигрывая себе три секунды. Руки у неё, отметила я, дрожали. Впервые за всё знакомство.
— Завтра я скажу Канцелярии то, что велит дядя, — произнесла она. — У меня нет выбора, и вы оба знаете почему. Но сегодня я скажу то, чего он не велел.
— Говорите, — сказал Иртан.
— Завтра вас позовут не на слушание. — Эльвира смотрела на меня. — Слушание — декорация. Заключение о недееспособности уже написано. И подписано.
— Кем? — спросила я. И уже знала ответ — по тому, как заныло основание правого большого пальца.
— Вами, госпожа Свидетель. Вчерашней датой.
Подпись. Ровная, уверенная, почти моя. Та, которую я не ставила, — уже стояла под приговором моему пациенту.
— Завтра вас позовут не подписывать, — тихо закончила Эльвира. — Завтра вас позовут отвечать за неё. А за подделку императорской печати и подписи Свидетеля в этой империи наказание одно, и вы его знаете. Дяде останется только выбрать, кем вы войдёте в протокол: преступницей — или покойной.
Свеча в её руке выровнялась и загорелась ровно.
— Зачем вы говорите нам это? — спросила я.
Эльвира поставила свечу на стол, к моим бумагам, и впервые за вечер улыбнулась — не губами, глазами. Так, как улыбаются, когда наконец делают то, что хотели сделать очень давно.
— Я вам ещё в саду сказала. Я хочу, чтобы он выжил. — Она посмотрела на наши руки, всё ещё лежавшие одна поверх другой, и добавила совсем тихо: — Теперь я вижу, с кем у него для этого больше шансов.
Она поклонилась — коротко, без придворной глубины, почти по-человечески — и вышла.
Дверь закрылась.
Мы остались втроём: я, Иртан и подпись, которой я не ставила, — где-то там, в тёмных ящиках Канцелярии, уже сутки работавшая против нас.
— Анна, — сказал Иртан.
— Да?
— Руку я больше не отпускаю. — Он развернул мою ладонь и накрыл второй сверху. — Ни у этой двери, ни у той. Возражения?
Врач во мне поднял руку, чтобы возразить. Женщина во мне эту руку опустила.
— Занесите в протокол, — сказала я.
До Канцелярии оставалось четыре часа — и идти туда предстояло не защищаться, а нападать: против нас была наша же подпись, а у нас — только правда, перстень и невеста императора, вставшая не на ту сторону, на которую её растили.