Страница 50 из 81
ГЛАВА 20. КТО ИЗ НАС ПАЦИЕНТ
Свеча на столе догорала уже вторая за вечер, и огонёк у неё плыл так, что я понимала: плывёт не огонёк.
Пятые сутки. Я считала их машинально, как считала всё остальное: дозы, удары пульса, часы между приступами. Пятые сутки без нормального сна — это уже не усталость, это диагноз, который я с лёгкостью поставила бы любому ординатору, явись он ко мне на смену в таком виде. Отправила бы домой под расписку.
Себя отправить было некуда: дом остался в другом мире, а здесь у меня была кушетка, на которой лежал не я, а пациент, и стол, заваленный записями, которые больше никто во дворце прочесть не мог.
Я дописывала вечерний лист. Буквы держались ровно до тех пор, пока я смотрела на них в упор. Стоило перевести взгляд — строчки начинали тихо отъезжать к краю бумаги.
— Вам нужно лечь, — сказал Иртан.
Он сидел на краю кушетки, куда я полчаса назад его уложила, и нарушал постельный режим уже самим фактом того, что сидел.
— Мне нужно дописать. Лягте.
— Я лежал. Вы упёрлись взглядом в одну строчку и не двигаетесь третью минуту.
Третью. Значит, я выпала из времени и не заметила. Плохой признак.
Я открыла рот сказать что-нибудь профессионально-бодрое — и пол ушёл.
Не метафорически. Пол просто перестал быть там, где ему полагалось, свеча качнулась вбок, и последним, что зафиксировал мозг, прежде чем меня выключило, было сердце.
Не моё. Его.
Я не успела понять, как очутилась к нему так близко, но успела — машинально, против воли, тем самым рефлексом, который не отключается, даже когда отключается всё, — отсчитать удар под его рёбрами. Редкий. На добрый десяток реже, чем имеет право биться сердце у того, кто только что метнулся через комнату. Спокойное драконье сердце, которое даже испуг выражало не частотой, а тем, что он успел поймать меня раньше пола.
Хорошо ему
, — подумала я.
И темнота сошлась.
Вернулась я по частям.
Сначала — потолок. Чужой, с балками. Потом — что лежу, и лежу неудобно высоко, словно меня держат под лопатками и под коленями. Потом — что меня и правда держат.
Щекой я чувствовала сухой жар сквозь его рубашку — тот самый, выше человеческого, что обычно ловила пальцами на его пульсе, а теперь поймала всем собой.
Иртан стоял посреди комнаты с врачом на руках и на один короткий миг явно не знал, что с этим врачом делать дальше.
Я видела это по его лицу — по тому, как у человека, привыкшего одним словом двигать армии, не находилось команды для ситуации, в которой надо просто донести бесчувственное тело до кушетки и не уронить. Слуг он не позвал. Это я отметила сразу, ещё толком не вынырнув: в комнате не было никого. Он не крикнул, не распахнул дверь, не передал меня в чужие руки.
Понёс сам.
— Опустите, — сказала я. Голос вышел сиплый. — Я в порядке.
— Вы потеряли сознание.
— Я переутомилась. Это разные диагнозы. Опустите, Ваше Величество, вы пациент, вам нельзя поднимать тяжести.
Он опустил меня на кушетку — ту самую, с которой я его час назад сгоняла, — но руку из-под моих лопаток убрал не сразу. Подождал, пока убедится, что я не сложусь обратно. И только потом отнял ладонь, медленно, как отнимают опору у того, кто ещё не проверил, держат ли ноги.
Я тут же села.
И первой потянулась отодвинуться — отвести его руку, восстановить ту полупядь воздуха между врачом и пациентом, которую сама же сто раз называла рабочей дистанцией.
Он не пустил. Не грубо. Просто накрыл мою ладонь своей и оставил так — и под этим весом отодвигаться стало некуда.
Рифма получилась злая.
В нашу первую встречу это я убрала пальцы первой — отдёрнула руку от его запястья, потому что так полагается, потому что врач не задерживает прикосновение дольше осмотра. Теперь убрать руку пыталась снова я. И снова не вышло — только в этот раз держал он.
— Пульс, — сказала я, потому что надо было что-то сказать, а пульс — единственное, о чём я могу говорить в любом состоянии. Нащупала у себя на запястье свободной рукой. — Пятьдесят два. Низковато, но жить буду.
— Это плохо?
— Для меня — нижняя граница после бессонницы. Неприятно, но не катастрофа. Для вас была бы катастрофа. — Я наконец нашла, за что зацепиться, и зацепилась с облегчением. — Вообще занятно. В обморок упала я, на руках меня таскали по комнате — а пациент у нас по документам всё ещё вы. По всем признакам перепутали, кого лечить.
Он не улыбнулся. Смотрел сверху вниз — тем тяжёлым взглядом, под которым я обычно начинала перечислять симптомы, лишь бы не молчать.
— Кто тебя так загнал?
«Тебя». Не «вас». Тихо, без короны в голосе — так не спрашивает император лекаря, так спрашивает человек человека.
И от этого вопрос прошёл мимо всей моей профессиональной выдержки — будто её и не было.
Я хотела ответить привычное: дворец, яд, Канцелярия, пятые сутки без сна.
Не ответила.
Потому что честный ответ был короче и неприятнее: никто.
Меня никто не загнал.
Я сама каждый раз выбирала не сон, а его сердце.
Ни один заведующий, ни один Канцлер, ни одна угроза не сделали бы со мной того, что я спокойно сделала добровольно.
Дома меня ждала мама. Дом, который я обещала себе вернуть: Преображенка, чай, нормальная и понятная родная медицина.
А я сидела здесь с пульсом пятьдесят два и считала чужое драконье сердце так, будто оно уже входило в мои собственные жизненные показатели.
Вот это было страшнее Канцелярии. Канцелярию я хотя бы понимала.
— Никто, — сказала я вслух. — В том и беда.
Он понял. Не переспросил.
Только пальцы на моей руке стали чуть тяжелее — не удерживая уже, а будто отвечая.
Стук в дверь был тихий, вежливый и совершенно не вовремя.
Иртан не разжал руки.
Я дёрнулась — машинально, как дёргаются, когда в палату без стука входит проверяющий, — но его ладонь осталась там, где была, и в этой неподвижности было больше ответа, чем во всём, что он мог бы сказать.
— Ваше Величество. — Голос из-за двери я узнала прежде, чем он договорил, и внутри всё опустилось холодно и трезво, как опускается перед тем, что уже не отменить. — Прошу простить поздний час. Это Эльвира.
Под его пальцами моя кожа стала горячее — не от меня, от него. Дракон услышал имя за дверью раньше, чем мужчина успел решить, что с этим делать.
Я посмотрела на наши руки. На дверь. Опять на руки.