Страница 49 из 81
Я сидела и смотрела на это с глупым врачебным ужасом: организм, который годами не позволял себе отключиться, сдал смену возле чайника. Императоры не спят при живых людях. Спящий дракон не управляет ни лицом, ни чешуёй — это знала даже я. Тело нельзя отпустить там, где тебя травят, — и его тело помнило это дольше, чем иные помнят клятвы.
А при мне уснул между вторым глотком и спором о мёде.
Врач во мне сказала: будить. Режим, контроль, завтра ему нужна ясная голова.
Свидетель во мне сказала другое, куда тревожнее: будить немедленно. Потому что я наконец сообразила, чем это пахнет.
Завтра Эльвира придёт свидетельствовать о ночи в покоях. О близости, которой не было. И вот она, «ночь»: император спит, иномирянка с его перстнем сидит рядом и сторожит. Невиннее не придумаешь. И опаснее — тоже. От измены есть анализ, от яда — проба. От спящего императора и женщины с чайником у Канцелярии не будет ни одного доказательства — и ровно поэтому это лучшее доказательство из всех.
Самая тихая сцена за два месяца оказалась самой подсудной.
Я отставила свою чашку и не послушала ни врача, ни Свидетеля.
Пусть спит свои двадцать минут. Я посторожу. Этого не было ни в назначениях, ни в протоколе. Это вообще не лечится.
Под дверью по полосе света прошла тень.
Постояла ровно один вдох — и ушла, не скрипнув ни одной половицей.
Спина у меня остыла.
В этом крыле скрипят все доски, кроме трёх. Я знаю: выучила по ночам, считая шаги чужой стражи. Тот, кто стоял сейчас за дверью, выучил это раньше меня.
Не случайный. Свой.
И не убийца — свидетель. Для завтрашней Канцелярии это было даже хуже.
Иртан спал, всё ещё держа ладони вокруг моей чашки, будто даже во сне считал это задачей. Кухня пахла вишней, мёдом и тёплой тканью, и на одну долгую, непозволительную секунду мне показалось, что здесь может быть дом.
Потом память поправила меня сухо и профессионально.
Дом уже есть. В Москве. Там, где в восемь утра приходит сиделка и где мама ждёт меня к чаю — за столом, который я не грела уже два месяца.
Я смотрела на спящего императора и впервые не знала, к какому дому рвусь сильнее.
Будить его я стала так, как учат будить тех, кто спит впервые за годы: по имени, с руки.
— Иртан.
Он проснулся мгновенно и целиком — и раньше, чем открылись глаза, его ладонь перехватила мою. Не сжала. Накрыла и держала: рефлекс зверя, который даже со сна сначала прячет своё.
Потом он понял, где он. Кухня. Заварник. Я.
И руку не убрал.
— Сколько? — спросил он.
— Двадцать минут.
— Ты не разбудила сразу.
— Не было медицинских показаний.
— Анна. — Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде не осталось ни капли сна. — Я не спал при людях восемь лет.
— Я знаю.
— Тогда ты понимаешь, что это было не про сон.
Понимаю. И именно поэтому сейчас скажу самую неромантичную фразу этой ночи.
— За дверью стоял человек, — сказала я. — Один вдох. Ушёл беззвучно — по трём нескрипящим доскам. Завтра Канцелярии расскажут про эту ночь тоже.
Иртан не вспыхнул. Он стал очень спокойным — тем спокойствием, от которого у придворных обычно начинались проблемы со здоровьем.
— Не Эльвира, — сказал он. — Эльвира не ходит смотреть сама.
— Значит, у неё есть ноги в этом крыле. Или у Вирлана. — Я встала и достала из сумки тетрадь. — А теперь мы сделаем то, чего они не ждут.
— Что именно?
— Отнимем у них эту ночь. — Я открыла чистую страницу и начала писать, вслух, по строке: — «Протокол ночного наблюдения. Пациент: Иртан Пятый. Время: с третьего по четвёртый удар. Жалобы: нарушение сна на фоне интоксикации. Проведено: наблюдение, тёплое питьё, контроль пульса. Пациент уснул в присутствии лечащего Свидетеля. Пробуждение самостоятельное, состояние стабильное». Дата. Моя подпись.
Я развернула тетрадь к нему.
— И ваша. Как пациента.
Иртан смотрел на страницу, и в его глазах медленно разгоралось то самое золото — не гнев. Азарт.
— Ты превращаешь нашу ночь в документ.
— Я превращаю их улику в мою историю болезни. Пусть Эльвира завтра рассказывает Канцелярии про ночь в покоях.
У меня о этой ночи — запись, время и подпись пациента.
Лучшая защита от чужой версии — своя, сделанная раньше.
Он взял карандаш. Расписался — размашисто, по-императорски, поперёк половины страницы.
А потом поднял на меня глаза и сказал тихо, совсем не для протокола:
— Когда всё это закончится, Анна… я потребую эту ночь обратно. Без документов.
Ответить я не успела — за окнами кухни серел рассвет, и где-то наверху ударил первый утренний гонг.
До Канцелярии оставалось два удара.
И идти туда мне предстояло с протоколом, Кезраном и перстнем — против бумаги, невесты и человека, который умел открывать двери кровью.