Страница 34 из 81
ГЛАВА 14. НЕМОЙ СВИДЕТЕЛЬ
Утро после Оборота дракона началось с улики.
Тканевый лоскут подсыхал на стекле и выглядел почти невинно: белая тряпка, пара радужных разводов — ничего такого, если не знать, что этот блеск я уже видела в воде Северного колодца.
После вчерашнего осмотра у меня не осталось красивой версии — ни про ошибку лечения, ни про древний рецепт, ни про то, что Кезран, Магистр Гильдии, восемь лет подряд не попадал в диагноз с упорством молотка по пальцу.
Кезран нашёл дверь к драконьей форме Иртана.
У человека были кожа, желудок и привычка верить лекарям. У дракона — чешуя, теплообмен и микрошвы между пластинами, куда бальзам садился так глубоко, будто его не наносили, а прописывали на постоянное жительство.
Я занесла вывод в тетрадь, выстроила рядом три флакона — воду из колодца, чай Эльвиры и пробу с чешуи — и только потянулась к запискам Корвина, как в оружейной постучали.
Не Мира и не Гелвин. Слишком вежливо для своих.
На пороге стоял младший магистр в зелёной мантии с одной серебряной нашивкой — тот самый, что приносил «укрепляющую соль» для ванны. В руках — плоская деревянная шкатулка, матерчатый свёрток и свиток с гильдейской печатью.
— Госпожа Свидетель, — произнёс он официально. — По решению Высшего врачебного совета. Очищающий состав для рук Свидетеля и обеззараженные перчатки. Перед каждым осмотром тела Его Величества — использовать в обязательном порядке.
Я перевела взгляд со шкатулки на печать и обратно.
Местный Минздрав прислал мне санитайзер с печатью главного подозреваемого. Не хватало только открытки: «не забудьте умереть по регламенту».
— Обязательный порядок введён когда? — спросила я.
— Вчера вечером, госпожа. Исполнительное дополнение к решению Совета.
Конечно.
Я была на том Совете — этого пункта там не зачитывали. Но появиться потом он не постеснялся: аккуратно, в дополнении, как инфекция под хорошей повязкой.
Я развернула свиток. Формулировка была безупречной: без гильдейского состава и перчаток перед каждым контактом — основание для пересмотра допуска.
Кезран не отнимал доступ. Он сделал доступ нарушением.
— Распишитесь о получении.
— Разумеется.
Я расписалась карандашом с таким нажимом, что грифель почти продавил бумагу, и подвинула свиток обратно. Магистр поклонился и вышел, оставив на столе шкатулку, свёрток и ощущение, что в оружейной стало холоднее.
В шкатулке лежал стеклянный флакон с прозрачной жидкостью и гильдейской этикеткой. Запах слабый, спиртовой, почти нейтральный. Я капнула на стекло, на ткань, на край старой перчатки, которую всё равно собиралась выбросить. Ничего. Чисто — либо честно, либо умнее меня; второй вариант раздражал сильнее.
Перчатки лежали отдельно: плотные, тонкие, лучше моих больничных. А моих, к слову, оставалось две пары — земные запасы таяли быстрее, чем моё терпение. Изнанку я оглядела бегло — гладко, ни следа, ни запаха.
Бегло. За такое я интернов съедала без соли.
Слишком удобно. Но удобство само по себе не улика, а вот регламент, родившийся через ночь после Совета, — уже почти диагноз. Только без перчаток меня снимали с допуска, а с допуска — от Иртана. Врачебная рука сработала раньше головы: надеть, зафиксировать получение, не дать Кезрану повода. Я натянула пару и вышла в коридор.
Гелвин встретил меня на полпути к покоям Иртана. Шёл быстро, но без спешки — как хирург у приёмника, который уже понял, что всё плохо, и всё ещё надеется хотя бы на целые носилки.
— Госпожа Свидетель. Сальвина тер-Моррана задержали ночью. Его Величество приказал: допросите первой. До Магистра.
Я остановилась.
— Где?
— Нижний караул.
— Кезран знает?
— Уже узнаёт.
Значит, времени мало.
Доберётся Кезран до кравчего первым — появится очередной удобный «упал», «подавился», «не вынес стыда». Дворец любил аккуратные смерти: они меньше пачкали ковры.
— Ведите.
Сальвин сидел на деревянной скамье у стены, в низкой комнате без окон. Ни парадной мантии, ни знаков должности — только тёмная рубашка с расстёгнутым воротом. Крупный мужчина лет сорока пяти, с тяжёлыми плечами кравчего, что годами носил серебряные подносы и держал лицо перед людьми, которые могли приказать выпороть его за пятно на скатерти.
Злодеем он не выглядел. Злодеи обычно успевают придумать себе красивое оправдание; у этого оправдание отобрали вместе с голосом. Сидел очень прямо — сказывалась выучка подавать кубок и не отсвечивать.
Опасная категория. Пешки, которых начали убирать с доски, часто знают больше иных фигур.
— Сальвин тер-Морран, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Госпожа Свидетель.
Голос хриплый, но живой.
— Последние восемнадцать месяцев. Императорские кубки. Кто готовил состав?
Он помолчал — проверяя, успеет ли правда выйти раньше, чем убьёт его прямо здесь.
— Я только подавал.
— Кто готовил?
— Не я.
— Что добавляли?
Он сглотнул.
— Мне сказали — укрепляющее.
Гелвин стоял у двери и не вмешивался. Хороший капитан: в нужный момент не перебивает показания.
— Кто сказал?
Сальвин открыл рот. Губы шевельнулись. Звука не было. Он попробовал снова — на шее натянулись жилы, пальцы вцепились в край скамьи, дерево тихо хрустнуло. В испуганных глазах билось ясное понимание, но из горла вышел только сухой, сорванный вдох.
Он не упрямился. Он давился именем того, кто приказал.
Я подошла ближе.
— Смотрите на меня.
Он подчинился.
Сознание ясное. Зрачки реагируют. Паника под контролем. Челюсть работает, гортань сокращается — а звук не идёт. Между мыслью и связками поставили печать.
Я повернула его голову к свету и приподняла верхнюю губу. На внутренней стороне слизистой проступал тонкий белёсый налёт, похожий на иней, — сухой, морозный, чужой.
— Видел такое однажды, — сказал Гелвин за плечом. — На севере. Человек в сознании, всё понимает, а выдать ни слова не может.
Север. Опять север.
Перед нами сидел человек, которому оставили тело, память и страх. А выход для показаний — перекрыли.
Я отняла руку.
— Он не притворяется.
— Знаю, — сказал Гелвин.
— Изолировать. Воду — только из источника, который вы сами проверили, под вашей печатью. Никого из Гильдии не подпускать. Попробует писать — сразу несите лист. Пальцы не слушаются — дайте уголь. Пусть рисует, чертит, царапает по стене. Любая линия теперь важна.