Страница 35 из 81
Сальвин посмотрел на меня так, будто впервые за ночь понял: его ещё не списали.
Утешать я не стала. В этом дворце утешали обычно перед тем, как сделать хуже.
Мы вышли в коридор, и на третьем шаге во рту проступила горечь.
Сначала я списала её на сырость, недосып и чужую панику. Потом большой палец правой руки чуть запоздал при движении — не отказал, просто сдвинулся на полсекунды позже.
Я остановилась у стены, сделав вид, что поправляю ремень сумки.
Горечь уже есть. Онемение в пальцах — тоже. Под перчатками кожу покалывает: сначала у ладони, потом выше. Если это контактная дрянь, скоро поплывёт зрение, зашумит в ушах, а кисти начнут врать в самый неподходящий момент.
Очень мило. Сальвину закрыли рот. Мне отнимают руки.
— Госпожа Свидетель? — Гелвин смотрел уже не на лицо. На мои пальцы.
Наблюдательный, зараза.
— К Его Величеству, — сказала я.
— Вам нехорошо?
— Именно поэтому идём быстрее.
До покоев Иртана я дошла сама — не гордость: осядь я посреди коридора, и Кезран получил бы подарок в красивой обёртке. Свидетель нестабилен, допуск пересмотреть, тело императора — обратно под Гильдию.
Иртан стоял у окна: расстёгнутый ворот, рукава подвёрнуты, спина прямая. На мои шаги обернулся не сразу, но через секунду замер так резко, что воздух вокруг стал сухим.
— Анна.
Я остановилась — не от приказа, от интонации.
— Ты вошла не так.
— Как именно?
— Медленнее. И правую кисть держишь, будто она чужая.
Я открыла рот для дежурной отговорки. Соврать не успела — он опередил:
— Ты сама сказала: смотреть на симптомы.
Дожили, Ковалёва. Пациент ставит диагноз врачу.
— Сядь, — сказал он.
— Ваше Величество, я не…
— Анна. Сядь.
Я опустилась в кресло медленно — как люди с сильным головокружением, которые до последнего делают вид, будто просто решили красиво посидеть. Иртан оказался рядом в два шага и взял меня за правое запястье — слишком высоко, почти у ладони.
— Чуть ниже, — подсказала я. — Лучевая артерия ближе к кости. Не позорьте мою профессию, раз уж решили её временно присвоить.
Он молча сдвинул пальцы и нашёл пульс. В лице не дрогнуло ничего, только у виска билась жилка, а кожа под его ладонью была сухой и горячей — будто дракон внутри не рычал, а стоял на карауле.
— Частый, — сказал Иртан.
— Поздравляю. Диагноз уровня первого курса.
— Гелвин!
Капитан возник на пороге мгновенно.
— Закрыть крыло, — велел Иртан, не отпуская моего запястья. — Никто не входит и не выходит без моего слова. Кезрана близко не подпускать. Всех, кто с утра касался вещей Свидетеля, — отделить и под охрану.
— Живыми? — уточнил Гелвин тоном человека, которому важны детали исполнения.
— Пока да. И несите сюда всё, что ей сегодня передали. Каждый предмет. И воду.
Гелвин исчез.
Я попробовала забрать руку. Иртан не стал сжимать пальцы сильнее — просто удержал. Так держат не пленника, а единственную нить, которая ещё связывает с реальностью.
— Не надо смотреть на меня так, Ваше Величество. Я не умираю.
— Я не умею определять это по лицу.
— Поэтому у вас есть я.
— Сейчас ты врёшь.
И, что раздражало сильнее всего, он был совершенно прав.
Гелвин вернулся с водой и деревянной шкатулкой.
Иртан сам взял стакан. Не передал мне, не спросил, удержу ли, — поднёс к моим губам и остановился. Смотрел так внимательно, будто впервые в жизни императору пришлось учитывать не карту границ, не доклад канцлера и не настроение Совета, а чужой пересохший рот.
Потом чуть наклонил стакан — ровно настолько, чтобы вода коснулась губ, но не хлынула в горло. Я сделала глоток — он сразу остановился. Подождал. Второй был таким же осторожным. Без приказа, без суеты, без этого мужского «сейчас я всё исправлю», от которого пациенты обычно давятся водой, таблетками и чужой уверенностью.
У него получалось. Вот что раздражало сильнее всего.
Иртан тер-Иртан, Пятый Этого Имени, держал стакан у моих губ так, будто это было единственное дело в империи, которое нельзя поручить никому другому.
Меня не поили из стакана с тех пор, как я сама научилась держать ложку. И я никак не могла решить, что во мне сейчас сопротивляется сильнее — отравленные пальцы или то, что мне это, кажется, было нужно.
После нескольких глотков первая волна отступила, оставив сухость во рту, злость и чужой холод под кожей.
— Хватит, — сказала я.
Он опустил стакан не сразу. Ещё секунду смотрел на моё лицо — проверял не слова, состояние. Потом поставил воду на стол.
— Перчатки, — сказала я уже тише.
Гелвин выставил на стол шкатулку, свёрток и регламент Совета.
Я глянула на свои ладони: правый большой палец всё ещё слушался с задержкой, а гильдейские перчатки выглядели безупречно — ровно до той секунды, пока не начинаешь думать как врач, которого решили сделать переносчиком.
— Снимите их с меня, — сказала я. — Только не касайтесь внешней стороны. Через ткань. Медленно.
Иртан взял салфетку. Первое движение вышло осторожным, почти неловким, но уже через секунду пальцы действовали точно: подцепили край у запястья, вывернули перчатку наружу и сняли так, чтобы внешняя сторона не коснулась моей кожи. Со второй он справился быстрее.
Для мужчины, который вчера был драконом размером с половину двора, он удивительно быстро осваивал мелкую моторику. Хуже всего — осваивал на мне.
— Флакон чистый, я проверяла, — сказала я. — Значит, дело не в растворе.
Гелвин перевёл взгляд со снятых перчаток на вторую, ещё запечатанную пару.
— Изнутри?
Я кивнула.
Капитан развернул новую упаковку, поднёс перчатку к лампе, поддел изнанку кончиком ножа — и замер.
На внутренней стороне ладони едва заметно блеснул прозрачный слой. Такой ровный, что снаружи перчатка казалась безупречной. Ни запаха, ни цвета. Только чистота, которой врач должен был поверить.
Я смотрела на этот блеск и несколько секунд не могла заставить себя думать дальше.
Если бы Гелвин не перехватил меня в коридоре, я пришла бы к Иртану на осмотр именно в этой паре. Проверила бы пульс, коснулась шеи, провела пальцами по чешуе у ключицы — по той самой точке, которую вчера открыла сама.
Я чуть не принесла яд к нему своими руками.
Иртан не смотрел на перчатку. Он смотрел на мои пальцы — будто удар пришёлся не по мне, а по нему.