Страница 30 из 81
— Я родилась гораздо ближе к границе, чем принято хвастаться в столице.
Так. Дверная щель приоткрылась. Главное — успеть вставить ногу.
— У тех рубежей, где магия подменяет собой мороз?
Взгляд Эльвиры стал ледяным.
— Мира проболталась?
— Улики заговорили первыми. Мира просто перевела.
Значит, Корвин был прав. Вода может помнить руку.
Я медленно поставила чашку на блюдце.
— И вы решили сообщить мне это за чаем.
— А вы бы поверили мне при свидетелях?
— Я и без свидетелей вам не верю.
— Правильно, — сказала она спокойно, с одобрением. — Никогда не верьте женщине, которую двор считает удобной.
— Вас считают удобной?
— Меня считают воспитанной.
— Это хуже?
— Гораздо. Воспитанным людям разрешают подходить ближе.
Тут она была права. Кезран контролирует тело Иртана. Вирлан — его политику. Эльвира — его прошлое. Двор просто привык к ним. А самое опасное оружие в доме — то, что считается мебелью.
— Вы хотите помочь? — спросила я.
— Я хочу, чтобы он выжил. — Сказано было без нажима, как о деле давно решённом.
— Это разные вещи?
— В этом дворе — почти всегда.
Я наконец сделала глоток. От неё не укрылось ни одно моё движение.
— И?
— Чай чистый.
— Удивлены?
— Практически растрогана.
— Я не убиваю тех, кого приглашаю, — она чуть склонила голову.
— Какая избирательность.
Из её груди вырвался короткий искренний смешок.
Я взяла печенье. Раз чай чистый — глупо уходить голодной: заговоры заговорами, а обед мне сегодня во дворце никто не предлагал.
— Резкая вы женщина.
— Зато предсказуемая. Как хорошая микстура.
Напряжение сменило вектор. Кончились реверансы и маскировка. Нас никто не слышал — кроме белых бутонов на столе и Гелвина, который за углом аллеи мысленно перекраивал мои двенадцать минут на восемь.
— Вы знаете, кто приносит камни?
— Нет.
— Но подозреваемый есть.
— Да. — Она не отвела взгляда.
— Назовите его.
— Не здесь.
— Мы как раз без свидетелей.
— Именно поэтому — не здесь.
Хороший ответ. Неприятно хороший.
Я подвинула флакон с пробой ближе к свету.
— Тогда зачем вы меня позвали?
Эльвира провела пальцем по краю чашки.
— Чтобы вы поняли: не каждый, кто стоит рядом с ядом, его наливает.
— Зато может держать чашу.
— Иногда чашу держат у горла.
Когда она поднимала чашку, рукав на миг отступил. У основания ладони белел тонкий рубец — ровный, старый, как след от стягивающей нити. Заметив мой интерес, Эльвира спрятала руку.
— Хваткий взгляд у Свидетеля.
— Рабочая привычка: смотрю на больные места, когда люди говорят загадками.
— И что говорит моё больное место? — спросила она почти весело.
— Что вам есть что скрывать.
— Как и вам. — И впервые броня в её голосе дала тонкую трещину.
Ничья. Пока.
— Вы в курсе про бальзам Кезрана? — спросила я.
— Местная знать без ума от его аромата. Он успокаивает.
— А ваши предпочтения?
— Отсутствие улик.
— Тогда вы ошиблись адресом: в этом дворце всё оставляет следы.
— Я ошиблась с самого рождения.
В её голосе мелькнуло что-то настоящее — усталость, горечь или расчёт, пока неясно.
Жалеть нельзя. Здесь за жалость хоронят.
За окном хрустнула ветка. Гелвин всё-таки подошёл ближе. Эльвира услышала тоже.
— Ваш капитан не умеет отпускать вас далеко.
— Он охраняет не меня. Приказ императора.
— Именно, — сказала она. — За женщиной так следят не потому, что она опасна сама по себе. А потому, что через неё удобно бить того, кто стоит рядом.
Это было не предупреждение. Это был диагноз.
В саду послышались шаги.
— Поздно, — сказала я. — Одни следят за мной как за угрозой трону. Другие — как за инструментом против Иртана. Третьи — как за удобной виноватой. У меня преимущество: я хотя бы честно занимаюсь почками.
Эльвира усмехнулась.
— Вы невозможны.
То же самое говорит Иртан. Сообщать ей об этом я не стала.
— Я врач. Это хуже.
Двенадцать минут. Гелвин появился ровно в срок. Наше время закончилось.
Эльвира поднялась первой.
— Мы продолжим этот разговор. Но не здесь.
— Конечно. Безопасные места в этом дворце заканчиваются быстрее, чем чистая посуда.
Она шагнула к окну. Свет упал на лицо и сделал её моложе. Не мягче — моложе. Женщина, которую слишком рано научили держать спину и молчать.
— Последний вопрос, госпожа Свидетель.
— Только без поэзии.
— Он всё ещё пишет Таю?
Воздух вышибло у меня из лёгких. Имя «Тай» мгновенно связало детский рисунок в тайной палате, мозоль на пальце Иртана и частые мелкие письма, которые он прятал.
Я замерла, удерживая профессиональную маску.
— Кому? — спросила я.
Эльвира всмотрелась в моё лицо.
— Значит, пишет.
На лестнице послышались шаги Гелвина. Эльвира взяла чашку.
— Берегите своё стекло. Иногда важнее не то, что внутри, а чья рука держала сосуд.
— Время, — сказал Гелвин из дверей.
— Уже иду.
Я забрала пробу и поднялась. Мой поклон был ровно такой глубины, чтобы не объявить войну раньше обеда. Эльвира ответила тем же.
На обратном пути я молчала.
В оружейной выставила флакон на стол, открыла тетрадь и записала:
«Фактор риска №2 — Эльвира тер-Кассан. Не отравлена. Возможный канал передачи. Знает об артефактах. Старый рубец на запястье. Связь с Иртаном — личная, давняя».
Руки не дрожали. Плохо. Когда тело не выдаёт паники после такого раунда — значит, экономит ресурсы на потом.
Ниже я вывела главный вопрос, который теперь был хуже любого яда:
«Кто такой Тай?»
А ещё одно записывать не стала — оно не лезло ни в одну строку карты. Невеста императора знала о нём то, чего не знала я. И почему-то именно это — не яд, не камень и не мёртвый Реан — не давало мне дышать ровно.
Это не ревность, Ковалёва, — сказала я себе.
И, как обычно в последнее время, себе не поверила.