Страница 16 из 81
ГЛАВА 7. СХЕМА
Имя Кравчего легло в мою тетрадь третьим — под двумя другими, рядом с которыми я уже не первый день не решалась его поставить. Я смотрела на этот короткий список, на три строки, превратившие догадку в улику, и понимала, что обратной дороги от него нет уже ни у него, ни у меня.
— Канцлер, — сказала я наконец, постучав карандашом по его строке. — Дядя по отцу?
Иртан медленно перевёл взгляд с имени в моей тетради на меня.
— По крови он мне не дядя, так его зовут при дворе. Младшая, дальняя ветвь Дома, седьмая вода. Зато двадцать лет он был правой рукой короны и моим опекуном, пока я не вошёл в возраст. Тронуть его — расколоть двор.
Я положила карандаш на тетрадь очень аккуратно — так кладут инструмент рядом с пациентом, у которого в любую секунду может рухнуть давление.
— Хорошо. Тогда мы не будем называть это обвинением. Пока. Будем называть это анамнезом.
— Анамнезом Канцлера?
— Анамнезом системы, которая восемь лет имела доступ к вашему телу.
Он молчал, и это было то ли согласием, то ли усталостью; в его случае одно легко маскировалось под другое. Я перевернула страницу.
— Продолжаем.
— Сейчас?
— Особенно сейчас. Пока вы не успели снова стать императором вместо пациента.
В золотых глазах коротко блеснуло что-то жёсткое и вполне живое.
Хорошо: он ещё со мной — не ушёл в ту внутреннюю комнату, где правители принимают решения, после которых у врачей быстро заканчиваются пациенты.
— Стул.
Иртан не смутился — стал, что хуже, совершенно неподвижным. С такой неподвижностью в этом дворце, наверное, объявляли войны или обсуждали кишечник: по его лицу разница была неочевидна.
— Вы перешли границу, Свидетель.
— Нет. Я только подошла к кишечнику. Граница будет дальше.
Желвак на его скуле дёрнулся так выразительно, что Большой Совет мог бы не собираться.
— Раз в день, — произнёс он наконец. — Плотный. Без подробностей.
— Подробности оставим на потом. Цвет мочи утром?
— Тёмный.
Тёмный — плохо: либо обезвоживание, либо почки выводят уже не всё. А учитывая, что в его графине полтора года могло быть что угодно, дефицит жидкости тут тоже не от хорошей жизни.
— Объём за сутки?
— Я — император, — произнёс он с достоинством, которое должно было закрыть тему навсегда. — Я не считаю объём мочи.
— Ваше Величество, я не считаю количество драконов в вашей империи. Но если бы это потребовалось для диагноза — поверьте, пересчитала бы каждого.
Он промолчал, и я засчитала это молчание в свою пользу.
— Вариантов два: либо вы дисциплинированно наполняете мерную чашу, либо мы переходим к катетеризации — процедуре, после которой даже императоры начинают уважать мерную посуду. Чашу передам через Миру. Медицина вообще наука приземлённая, Ваше Величество, и в этом её главное достоинство.
Иртан медленно откинулся на спинку кресла.
— Ты отдаёшь себе отчёт, что сейчас со мной обсуждаешь?
— Полностью. Диурез, а не государственную измену.
— В этом дворце разница иногда тонкая.
— Значит, начнём с той, которую можно измерить.
Я отложила карандаш, плеснула ему воды из своего, проверенного графина и подвинула стакан через стол. Мелочь — но в этом дворце даже стакан чистой воды тянул на политическое заявление. Он посмотрел на стакан, потом выпил, без напоминаний.
Я перевернула страницу.
— Мужская функция.
Иртан замер, и на этот раз даже он не сразу нашёл, куда деть лицо.
— Что?
— Утренняя эрекция, Ваше Величество. Есть, нет, реже? Без герба и родовой гордости.
За окном коротко, резко крикнула птица — будто срочно решила отмежеваться от медицинского анамнеза, — и Иртан перевёл взгляд к окну, явно радуясь поводу смотреть не на меня.
— Даже птица осуждает.
— Птица просто птица, Ваше Величество. Ей повезло — я не её врач. Отвечайте.
Он вернулся ко мне взглядом — как к проблеме, которую придётся внести в карту отдельной строкой.
— Ты первая, кто задаёт мне это в лицо.
— Я врач. Я задаю это всем пациентам. Императоры у меня впервые.
На один удар сердца его зрачок сделался вертикальным, звериным — и снова стал человеческим; сам он, кажется, не заметил. Я заметила и не подала виду.
— Стало реже. С того же времени.
Я записала и не сразу подняла голову.
Жалость в терапии — прямой путь к ошибке в дозировке.
— Мне нужно бывать здесь каждый день, — сказала я. — Под видом отчёта Свидетеля. Осмотр, вода, диурез, боль, пульс, реакция на пищу, кожа, температура. Каждый день.
— Предыдущий тоже просил доступа. В первую неделю.
Больше он ничего не добавил — и не нужно было.
Когда-то здесь уже был человек, решивший, что он не похож на остальных.
Теперь от него осталась книжка в коленкоре.
— Через капитана, — сказала я. — Каждый раз. Без людей Кезрана.
Иртан ждал. Я закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку.
— Сальвин тер-Морран рекомендован Канцлером Вирланом. Кезран всё это время имеет доступ к крови, коже и диагнозу. Корвин оставил записи — и умер. Ваши приступы участились ровно после смены кравчего. Это уже не совпадения, Ваше Величество. Это протокол.
Воздух становился суше — постепенно, будто комната переставала отдавать влагу. Вода в стакане дрогнула мелкой рябью. Иртан смотрел на три имени в моей тетради.
Сальвин тер-Морран. Вирлан тер-Иртан. Кезран тер-Холлис.
Кравчий, Канцлер, лекарь. Подача, власть, диагноз.
Не заговор даже — маршрут.
А в конце этого маршрута стояла свадьба: больной император, успевший обвенчаться с племянницей Канцлера, оставлял трон Дому тер-Кассан законно, без единого мятежа.
Эльвиру торопили не зря.
— Это не болезнь, Анна, — сказал он после долгой тишины. — Это травля.
Снова по имени, без титула, — и записывать это я не стала.
— Тогда слушайте внимательно. У нас не один больной орган, Ваше Величество. У нас больная система подачи. Вода, вино, пища, притирки, бельё — всё, что вас касается, сначала проходит через меня.
— Под каким правом?
— Под правом человека, который хочет, чтобы вы пережили ближайшую неделю. Формально — под правом Свидетеля. Если уж меня сделали юридической клеткой с медицинской вывеской, давайте использовать решётку как инструмент.
Он чуть склонил голову; на этом лице даже согласие выглядело как служебное распоряжение.
— Ты хочешь поставить императора под наблюдение.