Страница 15 из 81
— Я задаю вопросы — вы отвечаете по делу. Не помните — говорите «не помню». Версии не стройте. Версии — моя работа.
— Приступай.
— Первая боль в пояснице. Когда?
— В двадцать. В тот год, когда Кезран начал «Укрепление рода».
Карандаш у меня остановился над страницей.
Прекрасно. Родовая немочь, значит. Очень удобно: берём молодого наследника, начинаем вливать ему в кровь «укрепление», через пару месяцев получаем боль в пояснице и честно делаем вид, что так взрослеют драконы. Только вот организм обычно не читает придворные легенды. Боль пришла вместе с «Укреплением».
— Частота приступов полтора года назад?
— Раз в полгода. Иногда реже. Я считал это нормой.
— А последние полтора?
— Раз в неделю. Иногда чаще.
Я приложила даты Корвина к словам Иртана, и карандаш продавил бумагу сильнее, чем нужно. Первая линия шла от «Укрепления рода», вторая — от смены режима полтора года назад.
Сначала его приучали к болезни. Потом начали торопиться.
— Что Кезран вливал вам в кровь все эти годы?
— «Укрепление рода». Раз в две недели, через надрез. Сначала в локтевые сгибы. Последний год — по запястьям.
Вот он — шрам из тронного зала.
— Дайте руку.
Он не сразу понял, потом медленно положил ладонь на стол тыльной стороной вверх. На запястье проступал тот самый рубец — ровный, плотный, старый, слишком аккуратный для случайности и слишком знакомый для лечения.
— Можно? — спросила я.
Странный вопрос для женщины, которая уже приказывала ему снимать пояс при свидетелях. Но там были приступ, боль и анатомия. А здесь — место, куда восемь лет приходила чужая рука с ланцетом.
Он кивнул не сразу.
Я провела пальцем рядом со шрамом, не по самому рубцу. Кожа была горячее человеческой — сухой, ровный, глубокий жар; под моим пальцем он на миг поднялся ещё, будто что-то под кожей подалось навстречу прикосновению и тут же одёрнуло себя. Иртан смотрел не на руку — на меня, так пристально, что прикосновение из медицинского незаметно стало просто прикосновением: моя ладонь у его запястья, его тяжёлый пульс под моими пальцами и тишина, в которой мы оба слишком хорошо слышали, что я до сих пор не убрала руку.
Я убрала. Первой.
«На всякий случай» — приписала я в несуществующей карте, строкой, которой у приличного врача быть не должно.
— Локтевые сгибы иссекли так часто, что живого места для вливаний не осталось, поэтому перешли ниже — к запястью. Это крайний доступ: больнее, опаснее, неудобнее. Туда идут, когда работают долго, грубо и не понимая, что делают. Либо профнепригодность, либо злой умысел — середины тут не бывает.
— Дальше, — глухо сказал он.
Пальцы Иртана вмялись в столешницу так, что под ними тихо скрипнуло дерево.
— Дальше будут вопросы, после которых пациенты жалеют, что не пошли к хирургу: там хотя бы наркоз. И такие, что ни герб, ни корона не спасут.
Император на секунду стал ровно тем, кем становится любой мужчина, когда врач обещает добраться до самого личного: спина чуть прямее, молчание чуть гуще, лицо такое, будто он предпочёл бы Совет мятежных провинций.
— Это останется между нами, — пообещала я. — У меня теперь две тайны: чем вас травят и какое у вас сейчас лицо.
В золотых глазах на миг мелькнуло что-то почти живое — и тут же спряталось обратно под имперскую броню.
— Питание, — сказал он. — Спрашивай про питание.
— Конечно. Суп безопаснее вопросов ниже пояса.
Он посмотрел на меня тяжело, но плечи всё-таки чуть отпустило.
— Хорошо. Начнём с супа. Что изменилось полтора года назад?
— Кравчий.
Коротко, буднично — имя, которое он давно держал в голове и слишком долго не мог назвать вслух.
— Имя.
— Сальвин тер-Морран. По рекомендации Канцлера.
Я записала имя и не поставила рядом вопросительный знак.
В комнате потянуло сухой грозой. По коже на запястье Иртана прошла чёрная чешуйчатая рябь — узкая, живая — и исчезла.
— Я подозревал, — сказал он тихо, скорее себе. — Не знал только, когда ты это докажешь.
Он поднял на меня глаза — худшее в них уже было названо, но легче ему не стало.
— Подозрение без доказательств против Канцлера — это не диагноз, Анна. Это гражданская война.
— Значит, будем собирать доказательства.
Он помолчал.
— Будем.
Где-то под полом — или под его рёбрами — прошла низкая нота, которой не бывает у людей, и стакан мелко звякнул о графин и затих.
А я смотрела на имя Кравчего в своей тетради и понимала простую вещь: только что я превратила догадку в улику против самого могущественного человека империи.
Корвин дошёл до этой же строки — и не дожил до следующей; теперь на ней стояла я.