Страница 14 из 81
ГЛАВА 6. ЗНАНИЕ
Мира отперла мою дверь своим ключом. Мне хватило пяти дней, чтобы перестать этому удивляться: в этом дворце настоящие замки были, кажется, у всех, кроме самого императора.
Она ждала меня у лестницы — серая тень с узелком сухой ромашки у груди. В руках держала краюху хлеба в чистой тряпице и плоскую мерную чашку из мутного стекла и вложила всё это мне в ладони, не объясняя.
— Ты не пришла на рассвете, — сказала я. Просто факт, без упрёка.
Мира опустила глаза ещё ниже.
— У ваших дверей в ту ночь до утра стоял человек Кезрана, госпожа. Я не дура — подождала, пока ему надоест.
Вот тебе и самооткрывшийся засов.
Я молча кивнула: упрекать её было не за что.
Я посмотрела на хлеб, потом на чашку.
— Это завтрак или намёк на сбор суточного диуреза?
— Су… чего? — Мира свела брови, будто я выругалась на драконьем.
— Диуреза. Это когда пациент сутки складывает в одну посуду всё, что организм решил вернуть миру, а потом торжественно несёт лекарю.
Мира посмотрела на чашку. Потом на хлеб. Хлеб отодвинула первым.
— У вас там все такие?
— Только лучшие.
Мира почти улыбнулась, но вовремя передумала.
— В оружейной чистой посуды нет, — добавила она, кивнув на чашку. — А эту не ищут.
Мы пошли — она впереди, я следом, хлеб в руке. Шагали тихо: слушателей в этом дворце хватало.
Тайник прятался за библиотекой, в нише за третьим шкафом, и прикрывал его толстый том по драконьей геральдике — пыльный так, что лет тридцать его никто не открывал. Мира поддела корешок тонким ножом, и полка тихо щёлкнула.
— Хороший навык для служанки, — заметила я.
— Плохой для живой служанки, если узнают.
Справедливо. Спорить я не стала.
Внутри лежали книжечка в коричневом коленкоре и плоский свёрток из промасленной бумаги, запечатанный тёмным воском. Под бумагой, на просвет, тускло белело что-то мелкое и кристаллическое.
На обычный лекарственный порошок это не походило — а что это на самом деле, я пока сказать не бралась.
Мира не ушла сразу — стояла рядом, будто ждала, что я скажу что-то обнадеживающее. Я не сказала: врачи редко говорят такие слова сразу, сначала смотрим, щупаем, нюхаем, а уже потом портим людям жизнь диагнозами.
— Это его? — спросила я.
— Было.
Один слог — и она сразу отвернулась. Не «брат», не «единственный», но мне хватило. Пальцы Миры сжали узелок сухой ромашки у груди и тут же разжались. Больше она себе ничего не позволила.
— Почему не забрала раньше?
— Корвин велел ждать следующего Свидетеля. Я не знала, что это значит, пока не пришли вы.
Книжка раскрылась на закладке из синей нити. На странице, чернилами цвета засохшей крови, было выведено и обведено красной чертой:
«Слёзы Чёрного Дракона»
.
Красиво — отравители тут, видно, любят поэзию. Жаль, почкам на метафоры плевать.
Восемьдесят три страницы: даты, цифры, неровные пометки на полях, будто Корвин писал их на ходу и всё равно боялся опоздать. «После кубка — жар». «После вливания — тёмная моча». «После мази — зуд чешуи». «Кезран велит чаще».
Восемь лет Иртана вели к смерти медленно, аккуратно, почти заботливо — капля за каплей, день за днём, под видом лечения. А Корвин не просто смотрел: он считал — без приборов, без микроскопа, без права произнести вслух то слово, которое уже стояло между строк. Он держал пациента живым как умел. Теперь эта смена досталась мне.
Передо мной лежала схема: в основе — накопительный яд, из тех, что оседают в почках год за годом, а поверх него — свежие, грубые удары по тому же органу. Соли тяжёлых металлов, щавелевая кислота или местная дрянь того же сорта; название могло быть другим, принцип оставался прежним — заставить орган работать на пределе и выдать это за родовую слабость.
Пока только рабочая версия. До диагноза ещё дойти надо.
Для того, кто это расписал, у меня лично нашёлся бы катетер двенадцатого размера. И очень спокойный голос.
Руки чуть тряслись. Рабочая злость, ничего личного.
— Кто ещё видел? — спросила я.
Мира посмотрела на тайник, потом на коридор.
— Никто.
— Это плохой ответ.
— Во дворце хороших мало.
Ладно. Тут я была согласна.
— Если кто спросит, где я была, ты не знаешь…
— Я и так не знаю.
— Если спросят, что я взяла, ты не видела.
— Я и так не видела.
Я посмотрела на неё внимательнее: серая служанка, глаза в пол и навык выживания, которому не учат на курсах — его получают после первого допроса и больше не теряют.
— У вас тут талант к следствию, Мира.
— Нет, госпожа Свидетель. К молчанию.
Я завернула свёрток обратно, сунула книжку под халат и только у выхода поняла, что всё ещё сжимаю в кулаке хлеб. В Москве я забывала поесть, потому что было некогда; здесь забывала жевать, потому что в руках лежала чужая история болезни, дописанная до самой смерти. Корвин не был моим пациентом, но злиться это не мешало.
В покои Иртана меня впустили утром, в назначенный час.
Он сидел у окна в простой тёмной рубашке, с расстёгнутым воротом и закатанными по локоть рукавами. Без мантии, без трона, без каменного зала за спиной — впервые при мне он выглядел просто человеком, которого после тяжёлой ночи всё равно усадили за работу. У локтя стоял графин и стакан, отпитый наполовину.
Пьёт сам, без напоминаний. Хороший знак: почки ещё борются, пациент ещё не идиот.
И на секунду я поймала себя на том, что смотрю на его руку — на запястье, отдельно от пациента.
Хорошее запястье, к слову: пульс на таком читался бы даже в темноте. Так, о чём это я. Усталость, не более.
Я положила книжку и запечатанный свёрток ему на стол. Флакон Кезрана с бальзамом оставила при себе: старые улики — отдельно, свежая мазь — отдельно, иначе вместо расследования получится бардак.
— Восемьдесят три страницы. Я прочитала достаточно, чтобы перестать надеяться на ошибку. Нам нужно поговорить.
Он глянул на коленкор, на красную черту, на тёмный воск свёртка и помолчал — недолго, ровно до того мгновения, когда понял, что это уже не догадка.
— Где взяла?
— В пустых покоях.
Прости, Мира. Теперь я уже не смогу сделать вид, что ты просто служанка. Значит, вытаскивать придётся обеих.
Он посмотрел на дверь, потом снова на книжку.
— Имён не называй.
Книжку он узнал — это читалось по тому, как окаменело его лицо. Больше ничего не спросил.
Я села напротив и раскрыла тетрадь.