Страница 12 из 81
Я отвернулась раньше, чем мысль успела стать сочувствием. Чужие личные тайны меня не касались, пока не влияли на показатели крови, — но эта, судя по тому, за каким замком её держали, могла влиять на всё. Я бесшумно притолкнула ящик, обрывая тяжёлый аптечный шлейф.
Иртан заметил. Конечно, заметил. Только на этот раз он смотрел не на ящик, а на лист, и пальцы его остались неподвижными — лишь по тыльной стороне ладони прошла короткая судорога, будто он перехватил собственное движение в самый последний момент.
— Здесь нет лишних глаз, — сказал он.
— Лишних глаз нет, зато вот запахи есть.
Он не ответил.
Я достала из кармана халата смотровую перчатку — из тех земных, которых оставалось всё меньше, — и сухой щелчок по запястью прозвучал в пыльной тишине слишком громко.
— Приступим, Ваше Величество.
— Я готов. — Его глаза хитро сверкнули.
Я расправила чистое полотенце на краю кушетки.
— Снимайте пояс. И спустите штаны до середины бедра.
Иртан замер, и зрачки его мгновенно вытянулись в вертикальные иглы; воздух в тесной комнате потяжелел и запах горькой смолой и раскалённым камнем — гроза подошла вплотную.
— Ты понимаешь, кому ты это говоришь?!
— Пациенту с подозрением на левостороннюю почечную колику и закупорку мочеточника, — ответила я ровно, глядя ему в переносицу. — Мне нужен доступ к нижней части живота и левому боку, а через пояс и три слоя парчи я не работаю. Магия — по вашей части, анатомия — по моей. Будете спорить?
Он смотрел на меня так, будто я потребовала снять корону. Вместе с головой. В золотых глазах боролись имперская спесь и дикая, изматывающая боль. Боль победила первой: Иртан глухо выдохнул, и тяжёлые пальцы легли на пряжку.
— Если об этом узнает хоть одна живая душа, Анна…
— Врачебная тайна в моём мире священнее любых ваших законов. Клятва Гиппократа, чтоб её, — сказала я. — Ложитесь на спину и согните колени, так живот расслабится.
Ну вот, и здесь я командую великовозрастными мужчинами-пациентами. Что ж, Аня, добро пожаловать в родную рутину.
Он помедлил ещё секунду и подчинился, и сейчас передо мной был просто мужчина, которому очень больно, и врач, у которой нет нормального кабинета, зато есть кушетка, перчатка и упрямое желание не дать пациенту умереть из-за чужого самолюбия.
— Сейчас будет неприятно.
— Удиви меня.
— Не обещаю: предпочитаю работать без шоу… Ой, то есть без фанфар и спектаклей.
Он недоверчиво фыркнул, а пальпация подтвердила то, что я уже подозревала. Кожа под перчаткой пыхала сухим, нездешним жаром, и тонкая резина его почти не держала; под моими пальцами он был горячим и до неприличия живым, и я очень старательно думала про подвздошную область, а не про то, что вот уже минуту держу ладонь на животе мужчины, который одним взглядом разгонял придворных по углам.
Анатомия, Ковалёва. Только анатомия.
Сработало так себе.
Слева, внизу живота, всё было напряжено и горячо; живот под пальцами каменел сам, защищаясь без участия его воли, а при глубокой пальпации левый бок отзывался той самой глухой почечной болью — не совсем так, как у человека, но достаточно похоже, чтобы мой мозг без колебаний достал нужную полку. Почечная колика, закупорка слева, а сверху — медленная системная интоксикация, которую здесь упорно называли огненной немочью.
Иртан молчал, только пальцы сжимали край кушетки так, что кожа под ними жалобно скрипела.
— Дышите ровно.
— Я дышу, — прорычал он.
— Вы рычите через нос. Это не одно и то же.
Он повернул голову ко мне.
— Ты всегда так разговариваешь с монархами?
— Пока статистика маленькая. Вы первый, — огрызнулась я: этот цирк начинал меня утомлять.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то опасное, на самой грани смеха и злости.
Хорошо, реакция есть — значит, пациент ещё не ушёл в болевой тоннель.
Я закончила осмотр, отошла к столу, сняла перчатку, вывернула её внутрь и завязала узлом — привычка, которая в этом мире выглядела, наверное, как отдельный вид колдовства.
— Вердикт Свидетеля? — спросил Иртан, застёгивая пояс.
— Процесс слева сильный, и это не «огненная немочь» в чистом виде, как вы привыкли это называть. Ваша драконья природа позволяет терпеть дольше, чем выдержал бы обычный человек, но безопаснее болезнь от этого не становится.
— А что Кезран?
Я посмотрела на флакон в кармане халата.
— Кезран знает, куда бьёт. Нельзя месяцами случайно подбирать составы так, чтобы каждый раз страдали именно почки, кожа и кровь, — в медицине это перестаёт быть совпадением довольно быстро.
— В этом дворце многое живёт дольше, чем должно, Анна.
Анна. Просто имя, без должности впереди. Я отметила это машинально — как отмечают новый симптом, про который пока непонятно, к добру он или к худу.
— Я заметила. Особенно плохие диагнозы. И, кажется, начинаю понимать, кому они выгодны.
Иртан медленно повернулся ко мне.
— Кому же?
— Тому, кто выигрывает, если вы окажетесь слишком больны, чтобы править, но успеете оставить после себя жену с правами. Больной император, вовремя женившийся, удобнее здорового — для тех, кто потом будет править от его имени.
Он смотрел на меня долго и тяжело.
— Дом тер-Кассан, — произнёс он наконец, глухо и буднично. — Эльвира — лицо, её дядя-канцлер — рука. Вирлан очень торопит этот брак. Теперь ты понимаешь, почему «огненную немочь» так удобно лечить, не вылечивая.
Вот и сложилась ещё одна часть схемы. Невеста в винном платье, смотревшая на меня как на ошибку, перестала быть просто оскорблённой женщиной у трона — она оказалась частью лечения, которое убивало.
— Понимаю, — сказала я. — Очень удобная болезнь: пациент медленно слабеет, свадьба приближается, а виноват во всём — несуществующий «род». И тронуть Кезрана нельзя, потому что за его спиной стоит будущая родня.
В комнате стало тише, даже свечи будто перестали потрескивать.
— Что тебе ещё нужно? — спросил он, и это был правильный вопрос пациента, который наконец понял, что разговор про «снимайте пояс» был самой маленькой частью унижения.
— Чистая вода, без кубков Кезрана. Доступ к списку всех, кто касается вашей пищи и белья. И место для образцов, чтобы они не исчезали.
— Образцы? — не понял он.
— Вода, остатки бальзама, при необходимости — моча. Не делайте такое лицо, Ваше Величество: диагностика редко бывает эстетичной.
Он на секунду закрыл глаза.
— Ты невозможна.