Страница 78 из 172
Глава 17
Стук в дверь раздался в начале восьмого утра, когда на дворе еще только серело, а переулок тонул в морозной сизой полутьме. Стучали не по-ментовски — не кулаком в железо с требованием немедленно открыть, а костяшками пальцев, сухо и мерно, будто отсчитывали секунды на артиллерийском хронометре.
Платонов, натягивавший теплый шерстяной свитер, замер у голландки, привычно нащупав под подушкой рукоять нагана. Но стук повторился — два длинных удара и один короткий. Свои.
На пороге стоял Крид.
Увидеть начальника убойного отдела в таком виде Алексею еще не доводилось. Вместо привычной тяжелой офицерской бекеши с портупеей и папахи на майоре было надето широкое темно-серое драповое пальто с потертым каракулевым воротником, из-под которого виднелся серый вязаный шарф грубой деревенской вязки. На голове красовалась простая темно-синяя кепка-восьмиклинка с плотным козырьком, надвинутая на самые брови, а на ногах вместо яловых командирских сапог сидели глубокие фетровые боты на резиновом ходу, в каких любили щеголять пожилые арбатские бухгалтеры. Великан казался шире в плечах раза в полтора, но форма казенного человека с него слетела начисто.
— Здорово, Платонов, — негромко бросил Крид, окинув комнату быстрым хозяйским взглядом и перешагнув порог. — Китель снимай. В казенном сукне сегодня гулять не с руки. Надевай что попроще, чтоб за версту ментовским духом не несло, и пошли.
— Куда путь держим, Виктор Иванович? — Алексей стащил со стула старую куртку-москвичку на ватине и поправил повязку на левом предплечье, стараясь не морщиться от ноющей боли.
— В Марьину Рощу прогуляемся, — спокойно ответил майор, засовывая руки в глубокие карманы пальто. — Пора пыль с ушей стряхнуть после твоих балерин и профессоров. В городе перед седьмым числом муть со дна поднимается, шпана зашевелилась, гастролеры из Ростова подтянулись на парад поглазеть да по карманам пошарить. Надо поглядеть, чем земля дышит.
— А машина? — Платонов глянул в заиндевевшее окно, выходившее во двор.
— На своих двоих потопаем. До Сущевки трамваем доедем, а дальше пешком. Железка колесная в тех краях только глаза мозолит.
Через полчаса они уже спрыгивали с подножки гремящего на стрелках трамвая у Рижского вокзала.
Здесь начиналась совсем другая Москва, не имевшая ничего общего с парадным гранитом Тверской или строгой чистотой правительственных кварталов. Марьина Роща встретила их сырым печным чадом, брехом цепных псов из-за глухих заборов и непролазной снежно-ледяной кашей под ногами. Деревянные кривобокие бараки в два этажа лепились друг к другу, перемежаясь старыми дореволюционными складами, сараями с поленницами дров и голубятнями, торчавшими на длинных шестах прямо в хмурое ноябрьское небо.
В переулках кружили стаи тяжелых сизых голубей. Пахло прелым сеном, дешевым самосадом, конским навозом и жареной на комбижире треской, дух которой доносился из раскрытых форточек коммуналок.
Платонов шел чуть позади Крида, машинально перекатывая во рту обломанную осиновую спичку. Желание закурить скребло горло мелкой колючей наждачкой, особенно когда навстречу попадались мужики в засаленных телогрейках, смачно смолившие «козьи ножки» из серой газетной бумаги. Алексей старался дышать глубже, придерживая раненую руку у кармана и цепко оглядывая темные проходные дворы. Для любого опера с Петровки зайти в Рощу по гражданке и без взвода автоматчиков считалось верным способом словить перо под ребро в первом же тупике.
Однако стоило им свернуть в узкий Шереметьевский проезд, как Алексей начал замечать нечто странное.
Возле низкого забора у водоразборной колонки переругивались две бабы в ватниках, набиравшие ведра на коромысла. Рядом крутился местный инвалид на самодельной тележке с подшипниками вместо колес — кряжистый мужик без обеих ног, в выцветшей гимнастерке со споротыми погонами и тяжелым кованым утюгом в руках, которым он отталкивался от обледенелой земли. Увидев шагающего по тропинке великана в драповом пальто, калека замер на полудвижении, сдернул с головы рваный танкистский шлемофон и хрипло, во всю глотку гаркнул:
— Виктор Иваныч! Батя, живой!
Бабы у колонки мгновенно замолчали, словно им перекрыли краны, торопливо подобрали подолы и вразнобой, с робкой бабьей суетливостью закивали:
— Здравствуйте, товарищ Крид… Доброго здоровьичка, Виктор Иванович…
Крид даже шага не сбавил, лишь коротко тронул двумя пальцами козырек восьмиклинки и глянул на инвалида:
— Здорово, Прохор. Керосином по дворам не спекулируешь больше?
— Ни в жисть, Иваныч! — истово перекрестился инвалид широким крестом, сверкнув золотой фиксой. — Как ты в сорок восьмом велел на артель щетки вязать пойти, так и сижу на штамповке, честное партийное слово! Ребята вчерась с Марьиной говорили, тебя вроде ранило тяжело под Снегирями? Мы ж тут свечки за тебя в церкви ставили, даром что беспартийные!
— Рано меня отпевать, Прохор. Живи спокойно. Сыну скажи, чтоб в техникум документы подавал, хватит ему по чердакам голубей гонять.
Они пошли дальше, а Платонов лишь удивленно покосился на своего начальника. Чтобы марьинорощинская шантрапа и базарные спекулянты так встречали начальника убойного отдела МУРа, которого в уголовном мире звали «Седым медведем», в голове сыщика укладывалось с трудом.
У кирпичного глухого забора бывшей чаеразвесочной фабрики дорогу им перегородили трое парней. На вид — чистые урcha
— Эй, дяди, закурить не…
Договорить парень не успел. Взгляд его скользнул по неторопливо надвигающейся фигуре Крида, наткнулся на светлые, неподвижные глаза майора, и вся блатная спесь слетела с парня за долю секунды, будто ее смыло ледяной водой из брандспойта. Челюсть парня отвисла, рука в кармане судорожно дернулась и замерла, а двое дружков за его спиной моментально вжали головы в плечи и попятились к забору.