Страница 77 из 172
Через десять минут на столе уже исходили густым, терпким паром две кружки темно-янтарного настоя. К чаю Вера торжественно извлекла из сумочки бумажный кулек с сухими ванильными сушками.
Они пили чай вприкуску, глядя на заснеженную Неглинную за стеклом, и говорили обо всем подряд — легко, тепло и без тени той отчужденности, что стояла между ними во время ночных поисков.
Вера рассказывала про своего отца — чудаковатого академика-ботаника, который до сих пор вздыхал по дореволюционным гербариям и искренне расстраивался, когда дочка вместо кафедры биологии ушла на юридический факультет МГУ. Алексей, аккуратно лавируя между реалиями своего странного послевоенного существования и памятью человека из будущего, вспоминал смешные случаи из жизни гарнизонов, рассуждал о том, как изменится Москва через десять-двадцать лет, и с искренним удовольствием слушал ее звонкий, грудной смех.
— А вы странный человек, Платонов, — вдруг тихо, посерьезнев, сказала Вера, обхватив горячую чашку обеими ладонями и глядя на него сквозь пар. — Иногда кажетесь простым рубахой-парнем, войсковым разведчиком с тяжелой рукой. А иногда… смотришь на вас — и кажется, будто вы на всех нас смотрите откуда-то издалека. Будто знаете наперед, чем все закончится, и жалеете нас, дураков. Откуда в вас это? В каких таких академиях вас учили понимать душу этих выродков?
Алексей помолчал, разглядывая крупинки сахара на донышке блюдца.
— Жизнь учила, Вера. Война учила. Когда четыре года подряд видишь, как легко человек ломается и выпускает наружу зверя, начинаешь понимать анатомию этой грязи лучше любого профессора. Главное — самому человеком остаться, когда вокруг все сыплется.
Девушка внимательно, глубоко посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть что-то за его серыми глазами, но расспрашивать дальше не стала. Лишь мягко коснулась кончиками пальцев его здоровой руки, лежащей на сукне стола:
— Вы остались, Алексей. И Майю спасли. Она… действительно красивая. Необыкновенная какая-то. Берегите ее.
— Обязательно, — негромко отозвался опер, чувствуя, как в груди разливается спокойное, ровное тепло. — Но сейчас мы спасаем город от Заславского. Давайте-ка поднажмем, Вера Николаевна, а то нам до вечера этот том не одолеть.
— Давайте, — тряхнула челкой Шестакова, решительно берясь за перо. — К вечеру закончим, а завтра… завтра пойдем на парад смотреть. Вы ведь не откажетесь составить компанию скромному работнику юстиции на Красной площади, старший лейтенант?
— Почту за великую честь, гражданка следователь, — козырнул Платонов здоровой рукой.
Они снова склонились над бумагами.
За окном сгущались ранние ноябрьские сумерки, зажигались первые фонари на Кузнецком Мосту, город дышал морозной свежестью грядущего праздника, а в теплом кабинете районной прокуратуры мерно скрипели два стальных пера, ставя окончательную, жирную точку в кровавой истории ночного закройщика.