Страница 79 из 172
— Чего замолчал, Гусь? — негромко спросил Крид, остановившись в полушаге от долговязого. Голос майора звучал не сердито, а скорее устало, как у отца, заставшего непутевого недоросля за мелкой шкодой. — Доставай железо, раз руку в карман сунул. Поглядим, чему тебя дядька в лагере под Котласом научил.
Гусь побледнел так, что оспенные крапины на его носу посинели. Он торопливо выдернул пустые руки из карманов, прижал их к груди и согнулся в угодливом полупоклоне:
— Виктор Иваныч… Бес попутал, Христом богом клянусь, не признал со спины! Думал, спекулянты с Тишинки за угол свернули! Какое железо, вы что, гражданин начальник! Я ж чистый, как слеза комсомолки, на мебельной фабрике второй месяц ящики сколачиваю!
— Знаю я твои ящики, — Крид смерил парня тяжелым взглядом, от которого тот едва не осел в сугроб. — Скажи Косому и всей вашей шелупони у Стрелецких бань: если на праздники хоть один карман в трамвае дернут или у бабы кошелку срежут — лично приду. И разговаривать в кабинете не стану. Сразу за Сущевский вал в овраг выведу и руки переломаю в трех местах. Усек?
— Все до капли понял, Виктор Иваныч! — зачастил Гусь, пятясь задом и дергая дружков за рукава. — Никакого криминала, тише воды будем сидеть, салют в форточку смотреть! Здоровья вам, батя!
Шпана растворилась в темном проходном дворе так стремительно, словно их ветром сдуло.
— Ловко вы их, — не удержался Платонов, вынимая спичку изо рта. — Вроде и ксиву не доставали, и голоса не повысили, а у них поджилки трясутся сильнее, чем перед расстрельной командой.
— В Роще, Леха, бумага с гербом мало чего стоит, — отозвался Крид, сворачивая в кривой переулок между покосившимися деревянными бараками. — Здесь люди битые, пуганые, им статьи кодекса до лампочки. Здесь только силу помнят и слово. Если пообещал вора закопать и закопал — уважают. А если пообещал невиновного из петли вытащить и вытащил вопреки всему главку — будут помнить до гробовой доски. Я этот район двадцать лет топчу, с тридцать первого года, когда тут еще с обрезами средь бела дня гуляли. Каждый камень знаю, и меня каждая собака знает.
В глубине тупика, за высоким забором из потемневшего горбыля, притаился старый бревенчатый флигель с резными наличниками — остаток богатой купеческой усадьбы, чудом уцелевший среди рабочего хлама. На крыльце сидел седой, абсолютно белый старик в поношенном ватном поддевке и валенках с галошами, крошивший сухой хлеб десятку голубей.
Увидев гостей, старик неторопливо поднялся, оперся на суковатую палку и приподнял потертую бархатную ермолку:
— Мир дому вашему, Виктор Иванович. Давно не заглядывали. Чайку испьете? У меня сегодня брусничный лист заварен, из вологодских посылок.
— Здравствуй, Соломон Маркович, — Крид пожал сухонькую старческую руку с неожиданной мягкостью. — Чай пить недосуг, дело есть на две затяжки. Познакомься: Платонов Алексей, мой старший опер. Человек надежный, порох нюхал.
Старик окинул Платонова цепким, молодым взглядом из-под кустистых седых бровей, задержался на перевязанной руке и уважительно кивнул:
— Слышал, слышал. На Знаменке много шума было, до наших трущоб эхо докатилось. Редкой породы хищник был, дай бог памяти, в Петербурге до германской войны похожий случай на Фонтанке разбирали… Ну, проходите в сени, на ветру стоять старым костям не годится.
В крошечной комнатке старика пахло сушеными травами, книжной пылью и старым табаком. Вдоль стен высились самодельные стеллажи, доверху забитые дореволюционными томами в кожаных переплетах: история, философия, медицинские атласы Брокгауза и Ефрона.
Соломон Маркович, как понял Платонов из короткого разговора, был личностью в Марьиной Роще легендарной: бывший присяжный поверенный Санкт-Петербургской судебной палаты, чудом переживший все чистки и ссылки, осел здесь в тридцатые годы и стал негласным третейским судьей и ходячей энциклопедией всего московского «дна». К нему шли и старые воры решать споры по понятиям, и работяги за юридическим советом, и… майор Крид, когда нужно было нащупать невидимые нити столичного подполья.
— Что на дне шепчут, Маркович? — спросил Крид, присаживаясь на табурет и расстегивая воротник пальто. — Меня чужие интересуют. Кто в город пришел за последнюю декаду?
Старик медленно налил кипятка из медного самовара в три тонких стакана в мельхиоровых подстаканниках, придвинул гостям и негромко заговорил, аккуратно взвешивая каждое слово:
— Чужие есть, Виктор Иванович. Из Ростова прибыл небезызвестный Жорж Полундра со своей ватагой. Человек дерзкий, без понятий, на мокрое дело идет легко, как водки выпить. Но они сейчас на дно залегли у товарной станции Каланчевки, ждут седьмого числа, хотят под шумок праздничного салюта вскрыть ювелирный спецраспределитель на Кузнецком. Местные авторитеты с ними знаться не хотят — боятся, что вы всю Рощу танками перепашете, если в центре пальба начнется.
— Каланчевка, говоришь… — прищурился майор, и в светлых глазах мелькнула знакомая холодная искра. — Номера стрелок и пакгаузов знаешь?
— Знаю, отчего не знать, — старик достал из кармана огрызок химического карандаша и быстро набросал на клочке оберточной бумаги пару строк. — Второй тупик за угольным складом, вагон-ледник с оторванной пломбой. Там они сидят, водку глушат. С ними двое беглых из карагандинского лагеря, злые как волки. Осторожнее будьте, Виктор Иванович. У них автоматы немецкие припасены.
— Разберемся, — Крид свернул записку, убрал во внутренний карман и положил на край стола увесистый сверток, завернутый в серую газету — Алексей краем глаза заметил там кусок твердокопченой колбасы, пачку чая «со слоном» и папиросы. — Спасибо за чай, Соломон Маркович. Дров на зиму хватит? Если что, скажи участковому, на складе райсовета распил березовый остался, подкинут пару кубов.
— Спасибо, Виктор, дай бог тебе здоровья, — старик проводил их до крыльца, перекрестив широкую спину майора на прощание.
Они вышли на улицу. Мороз крепчал, небо над крышами бараков начало очищаться, приобретая прозрачный, стеклянный синий цвет.