Страница 146 из 172
— Опаньки, кого принесло в четвертом часу ночи, — Грач отложил бархотку и окинул вошедшего внимательным, цепким взглядом. — Ты чего взъерошенный такой, старлей? Будто тебя по второму кругу через завалы в Кунцево протащили. На лице сажа, скулы свело. Случилось чего у Верочки?
— Случилось, Костя. Хуже не придумаешь, — Алексей опустился на табурет, сбросил мокрое пальто на спинку кровати и без обиняков, жестко изложил суть дела: отстранение профессора от кафедры, выемку историй болезней и утреннюю повестку на Лубянку к следователю Бородину.
Громов слушал молча, но по мере того, как Платонов пересказывал пункты безымянной кляузы, пальцы разведчика медленно сжимались в кулаки, так что побелели костяшки. Когда речь зашла о вымышленных связях с берлинской клиникой Шарите и умышленном подрыве здоровья партийного актива, капитан со стуком опустил ладонь на край стола, едва не опрокинув кружку.
— Ах они бумажные глисты… — с глухой яростью процедил Костя, и рубец на его переносице потемнел, налившись тяжелой синевой. — На фронте эти чистоплюи от одной минометной вилки по щелям с мокрыми штанами расползались, а теперь дорвались до власти! Николай Петрович под Ельней сутками из операционной палатки не выходил, кровь свою пацанам переливал, когда ампулы кончались, а они ему вредительство шьют⁈ Да за такое морду бить мало, тут стрелять надо прямо в кабинетах!
— Стрелять нельзя, капитан, — остудил его Платонов, доставая из кармана жестяную коробочку и зажимая зубами мятный леденец. — Если пустим в ход свинец, Бородин только руки потрет: объявит нас участниками антисоветского подполья и пришьет к делу террор против органов госбезопасности. Нам нужно сломать их игру законным оружием. Донос на профессора писали не чекисты — они в тонкостях сердечных гликозидов смыслят не больше, чем корова в балете. Строчил кто-то с кафедры, кто дышал старику в затылок и метил на его место.
— И как мы этого писателя за жабры возьмем? — прищурился Громов, пододвигая к себе кобуру с пистолетом. — В институте сейчас небось охрана из комендантского взвода дежурит, двери опечатаны.
— Для этого ты мне и нужен, Костя. В мединституте на Большой Пироговской сторожем сидит твой однополчанин. Дядя Савелий, помнишь такого?
Лицо разведчика на мгновение просветлело, тронутое теплой фронтовой усмешкой:
— Савелий-то? Старшина роты связи из сорок пятого полка! Да он со мной под Кенигсбергом из одной котелковой миски кашу хлебал! Он меня за версту по шагам узнает. Одевайся, Леха. Поехали поглядим, кто там в профессорском курятнике перья распустил.
Через сорок минут, поймав на Садовой ночную полуторку с бидонами для молокозавода, сыщики уже спрыгивали на обледенелый тротуар перед монументальной чугунной решеткой Первого медицинского института.
Огромный трехэтажный корпус с высокими гранитными полуколоннами спал во тьме, занесенный мартовской крупой. В полуподвальной сторожке у хозяйственных ворот сквозь пыльное стекло теплился тусклый огонек керосиновой семилинейки.
Громов негромко постучал в железо водосточной трубы условным перестуком — два частых удара, пауза и один протяжный скребок.
Через минуту тяжелая кованая калитка приоткрылась, скрипнув несмазанными петлями. На пороге показался сухопарый сутулый старик в драном армейском ватнике с пустым левым рукавом, заправленным за ремень. Узловатое лицо сторожа заросло седой щетиной, но единственный зоркий глаз под косматыми бровями мгновенно впился в фигуру капитана.
— Костя?.. Грач, ты, что ли, чертяка полосатый? — хрипло, со слезой в голосе выдохнул старик, шагнув навстречу и прижимая Громова к себе здоровой рукой. — Живой, сокол! А мне ребята с пересылки брехали, будто тебя под Люберцами урки на перо посадили!
— Живее всех живых, старшина, — Громов крепко приобнял ветерана за плечи, сунув ему в карман ватника запечатанную пачку «Казбека». — Не дождутся эти волки моих похорон. Мы к тебе по делу особой государственной важности, Савелий. Надо в архив парткома и на кафедру терапии заглянуть. Только тихо, чтоб ни одна собака в округе не гавкнула.
Сторож мгновенно посерьезнел, прикрыл калитку и провел офицеров в теплую, пахнущую махоркой и сушеными сухарями сторожку:
— За профессора пришли? Знаю, всё знаю… Вчера днем эти упыри в штатском на двух черных машинах прикатили, опечатали кабинет Николая Петровича, а парторг местный, Воробей, им папки с протоколами сам на цыпочках подносил. Трясся весь, как заячий хвост на морозе.
— Воробей ключи от парткома где держит? — быстро спросил Платонов.
— Да в учительской, в стенном шкапчике за расписанием лекций, — старик достал из-под топчана тяжелую связку ключей на латунном кольце. — Пойдемте через кочегарку, соколы. Там ход есть потайной, еще с царских времен для истопников прорублен, прямо под лестницу второго этажа выходит. Ни одна душа не увидит.
Коридоры старого института встретили оперов гулкой, кладбищенской тишиной. Пахло карболовым мылом, эфиром, влажной штукатуркой и застарелым бумажным духом многолетних архивов.
Миновав темную рекреацию, Платонов и Громов поднялись на второй этаж, где располагалась канцелярия партийного бюро и деканат. Замок на деревянной двери учительской поддался тонкой часовой отмычке Алексея за считаные секунды.
В комнате стоял тяжелый канцелярский полумрак. Грач задернул плотные суконные шторы на окнах, выходящих в сквер, и включил трофейный карманный фонарик с синим светофильтром, дававшим узкий, неяркий круг света.
— Нам нужны протоколы закрытых заседаний ученого совета за последние полтора года, — вполголоса скомандовал Платонов, выдвигая ящики тяжелого несгораемого шкафа. — И личные дела сотрудников кафедры госпитальной терапии. Ищи все выговоры, служебные записки и стенограммы научных дискуссий.
Работа пошла методично и споро. Сыщики перебирали подшивки в пожелтевших картонных папках с тесемками, вчитываясь в сухой, протокольный язык институтских склок.
Платонов листал протоколы с въедливостью опытного следователя, выискивая скрытые узлы человеческой зависти и карьерной ненависти. Картина академической жизни пятидесятых годов проступала сквозь казенные фразы со всей беспощадной ясностью: пожилые профессора дореволюционной выучки держали оборону против молодых выдвиженцев, которые брали не глубокими знаниями клиники, а цитатами из свежих передовиц и безупречными классовыми анкетами.